Зелёный Рай
Приветствую Вас Гость · Регистрация · Вход
Лето как выходные. Такое же прекрасное, и так же быстро проходит. Июнь – это пятница, июль — суббота, август – воскресенье.
Навигация


МЫ - online

Самое популярное
  • УГАДАЙКА (1510)
  • Всё о наших любимчиках - животных-2! (1499)
  • Дачная болталка- 2. (1499)
  • Всё о наших любимчиках - животных-3! (1495)
  • Всё о наших любимчиках - животных! (1486)

  • Дача

    Рецепты

    Открытки - фото

    Байкал - туристам

    Заходите!
    Логин:
    Пароль:

    Возраст Рая

    Статистика

    Счётчик ТИЦ PR
    [ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
    Страница 9 из 10«1278910»
    Форум » Райская беседка » О тех, кого мы приручили » Котомания или о кошках во всех деталях (котоистории и котособытия)
    Котомания или о кошках во всех деталях
    СеленаДата: Воскресенье, 04.05.2014, 13:49 | Сообщение # 121
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    Когтеточка с лежанкой для кошек

    Материалы для изготовления когтеточки с лежанкой:
    -два прямоугольника из ДСП или другого твердого древесного материала (размеры подбираются индивидуально)
    -два прямоугольника из ДВП (размеры такие же, как у прямоугольников из ДСП)
    -труба из твердого материала (диаметр 80-110 мм)
    -веревка (х/б, сизалевая, джутовая)
    -поролон
    -металлическая полоса (ширина около 7 см, длина зависит от размера лежанки)
    -клей
    -саморезы
    -металлические уголки
    -искусственный мех или мебельная ткань



     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:43 | Сообщение # 122
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    Джеймс Хэрриот. "Кошачьи истории"

    Содержание

    Альфред. Кот при кондитерской
    Оскар. Светский кот
    Борис и кошачья община мисс Бонд
    Эмили и джентльмен с большой дороги
    Олли и Жулька. Жизнь входит в колею
    Моисей. Найденный в тростнике
    Игрун. Кот с дюжиной жизней
    Олли и Жулька. Величайшая победа
    Буян. Рождественский котенок


    Страница 1 из 11

    Главные персонажи этого сборника - кошки, неизменно поражаюшие своей грацией, сообразительностью, глубокой привязанностью к хозяину и наделяющие дом очаровательным уютом.

    Написанная с большой любовью к животным и с чисто английским юмором, книга учит доброте. Не все писатели профессионально занимаются ветеринарией, также, собственно, как не все ветеринары предрасположены к литературному творчеству.

    В этом смысле Джеймс Хэрриот являет собой счастливое сочетание. Счастливое, прежде всего, для его читателей. Он не только досконально знал животных (и его 50-летняя ветеринарная практика — лучше свидетельство тому), но умел ярко, с неподражаемым юмором, рассказать о самых интересных эпизодах этой своей практики.

    Литературный талант Джеймса Хэрриота и на его родине (в Англии), и за ее рубежами, в том числе у нас, оценили миллионы читателей.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:43 | Сообщение # 123
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    Вступление

    Кошки всегда занимали большое место в моей жизни, и когда я рос в Глазго, и когда занимался ветеринарной практикой в холмах Йоркшира. Вот и теперь, когда я ушел на покой, они по-прежнему делают мои дни светлее.

    Собственно, даже профессию ветеринара я выбрал отчасти из-за них. Мои школьные годы прошли под знаком Дона, великолепного ирландского сеттера. Без малого четырнадцать лет мы с ним бродили по шотландским холмам, но когда возвращались с прогулок домой, меня всегда радостно встречали мои кошки — выгибая спины, вились у моих ног, мурлыкали, терлись мордочками о мои руки.

    Дома у нас постоянно жили кошки, и каждая обладала своим особым обаянием. Я любил их всех за врожденную грациозность, неподражаемое изящество, за глубокую привязанность, которой они отвечали на ласку, и я мечтал о том дне, когда буду знать о них все, поступив в Ветеринарный колледж. Их шаловливость также служила постоянным источником радости. Например, Топси — проказница, всегда готовая затеять игру. Вот она бочком, пританцовывая и лукаво насторожив ушки, подбирается к Дону. Он не выдерживает, прыгает на нее, и начинается веселая возня.

    Порой та или иная кошка заболевала, к ней вызывали ветеринара, и я взирал на него с робким благоговением: ведь он досконально изучил всю кошачью породу, знал каждый их нерв, каждую косточку, каждую мышцу!

    И я был ошеломлен, когда, став студентом, обнаружил, что мои возлюбленные кошки абсолютно не интересуют светил ветеринарии. Мои учебники включали солиднейший том — «Анатомию домашних животных» Сиссона. Снимать его с полки было нелегкой задачей, а носить с собой и подавно. Я с нетерпением перелистал его страницы, изобиловавшие изображениями внутренностей лошади, коровы, овцы, свиньи и собаки — строго в этом порядке. Собаку втиснули туда с заметным трудом, а кошку мне вообще обнаружить не удалось. Отчаявшись, я заглянул в указатель. На «к» — ничего. А! Наверное, следует искать на «F»: Felis catus — кошка домашняя. Но и тут меня подстерегало разочарование, и я был вынужден с грустью прийти к заключению, что мои бедные пушистые подружки не удостоились даже беглого упоминания.

    Я никак не мог взять это в толк. А как же тысячи старичков и старушек, не говоря уж о прикованных к постели хронических больных, которые черпают радость и утешение в любви своих кошек? Ведь других четвероногих друзей они не в состоянии держать. О чем думают именитые светила моей науки? Да они попросту отстали от времени. «Анатомия» Сиссона в 1910 году и переиздавалась вплоть до 1930 года — это-то еще пахнущее типографской краской издание я и штудировал в мои студенческие годы. И хотя моя профессиональная жизнь прошла главным образом в лечении крупных животных, мечтал-то я стать собачьим доктором. Однако колледж я кончил в разгар Великой депрессии тридцатых годов, когда найти хоть какую-то работу по специальности было великой удачей, — вот мне и пришлось трудиться в резиновых сапогах среди холмов Северного Йоркшира. Трудился я так пятьдесят лет и наслаждался каждой минутой. Однако вначале я полагал, что мне будет очень не хватать моих кошек.

    Но я ошибся. Кошек там было полным-полно. На каждой ферме они имелись во множестве. Истребляли мышей и в условиях деревенской свободы вели полноценную кошачью жизнь. Кошки — великие ценители комфорта, и, осматривая корову, я частенько обнаруживал в сене уютное гнездышко с котятами, усердно сосущими мать. То они спали, свернувшись клубком среди тючков соломы, то нежились на солнышке в каком-нибудь укромном уголке. Для этих любительниц тепла нагретый капот моей машины оказывался в студеные зимние дни непреодолимым соблазном. Не успевал я вылезти из машины, как на ней уже восседала парочка кошек. Многие фермеры попросту любили кошек, и в их дворах, возвращаясь к машине, я обнаруживал, что нежданным теплом на ней наслаждаются десятка два пушистых созданий. Нагретый металл до последнего дюйма был испещрен отпечатками грязных лапок. Эти узоры быстро высыхали, а поскольку у меня не было ни времени, ни желания мыть машину, они оставались ее постоянным украшением.

    Да и в нашем городке, бывая по вызовам в скромных домишках, я часто видел там старика или старушку с кошкой, свернувшейся у них на коленях или восседающей возле них у очага. В старости такая дружба значит очень много.

    Иными словами, в кошках недостатка не было, и тем не менее в нашей науке в те годы места для них не находилось. С тех пор миновало пятьдесят лет, но положение начинало изменяться уже тогда. Преподаватели в ветеринарных колледжах включали кошек в свои лекции, и я усердно расспрашивал студентов, проходивших у нас практику, а позднее, когда мы обзавелись молодыми помощниками, которых распирало от свежеполученных знаний, я набрасывался и на них. Да и в ветеринарных журналах все чаще появлялись статьи о кошках, и я старался не пропустить ни одной из них.

    Так продолжалось пятьдесят с лишним лет моей ветеринарной жизни, и теперь, на покое, я часто оглядываюсь назад и думаю о переменах, которые происходили на протяжении моего времени. Признание кошек, естественно, было лишь малой частью подлинного взрыва преобразившего мою профессию, начиная с практически полного исчезновения рабочих лошадей. Появление антибиотиков, которые покончили с почти средневековыми снадобьями, какие приходилось выписывать мне, новые хирургические методики, постоянно появляющиеся новые вакцины — все это кажется сбывшейся мечтой.

    Кошки теперь, пожалуй, стали наиболее популярными четвероногими друзьями. Именитые ветеринары пишут о них солидные тома, а многие так просто специализируются на кошках.

    На столе, за которым я пишу, выстроился длинный ряд учебников моей далекой юности. Среди них высится и Сиссон, по-прежнему импозантный, и все остальные, которые я сохраняю для освежения воспоминаний о былом, а то и просто, чтобы посмеяться, когда приходит такое настроение. Однако бок о бок с ними стоят прекрасные новые книги, посвященные кошкам — и только кошкам.

    Вспоминаются мне и странные представления некоторых людей о кошках. Дескать, это эгоистичнейшие создания, корыстные в своих привязанностях и неспособные на самоотверженную любовь, которой дарит своего хозяина собака. Они сосредоточены исключительно на себе и заботятся только о собственных интересах. Какая чепуха! Кошки терлись мордочками о мои щеки, гладили мое лицо лапками с тщательно втянутыми когтями. Это ли не проявление любви?

    Сейчас у нас в доме кошек нет, потому что наш бордер-терьер Боди их не жалует и обожает гоняться за ними. Впрочем, в погоню он бросается только, если они сами пускаются наутек, поскольку, хотя и рвется в бой с любым псом и маленьким и большим, кошек он втайне побаивается. Если кот принимает воинственную позу, Боди обходит его далеко стороной. Но когда он спит — а в свои тринадцать лет он любит поспать подольше, — нас навещают соседские кошки и усаживаются на невысокой опорной стенке перед окном кухни посмотреть, какое угощение им перепадет на этот раз.

    Мы приберегаем для них всякие лакомства, которые раскладываем на стенке, однако великолепный бело-рыжий кот предпочитает ласку любым яствам. Порой мне приходится прямо-таки драться с ним, чтобы он не выбил у меня из рук картонку с угощением в своем стремлении уткнуться носом мне в ладонь под громкое мурлыканье. И я вынужден гладить его, почесывать и щекотать под подбородком, чего он и добивается.

    По-моему, отойдя от дел, ни в коем случае не следует возвращаться туда, где протекала твоя трудовая жизнь. Разумеется, Скелдейл-Хаус для меня нечто несравненно большее. Это место тысяч и тысяч воспоминаний, где я делил свои холостые дни с Зигфридом и Тристаном, где я начал свою семейную жизнь и видел, как мои дети из младенцев становятся взрослыми, и полвека торжествовал победы и терпел поражения, неотъемлемые от ветеринарной практики. Но я заглядываю туда только за тем, чтобы забрать мою почту, ну и, конечно, мельком посмотреть, как идут дела.

    Моя практика перешла к моему сыну Джимми и его замечательным молодым партнерам. На прошлой неделе я посидел в приемной, наблюдая за непрерывным потоком мелких животных, которых приводили и приносили для осмотра, операций, прививок. Как непохоже это на первые годы моей работы, когда на девяносто процентов нашими пациентами были лошади, крупный рогатый скот и овцы.

    После я спросил у Джимми:

    — С какими животными вам приходится иметь дело чаще всего?

    Он на секунду задумался, а потом ответил:

    — Пожалуй, с собаками и кошками — пятьдесят на пятьдесят, но, по-моему, кошки начинают вырываться вперед.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:44 | Сообщение # 124
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    Альфред. Кот при кондитерской

    Горло, казалось, вот-вот меня доконает. Три ночных окота подряд на открытых всем ветрам склонах завершились сильнейшей простудой. Да и работал я, естественно, без пиджака, а потому теперь настоятельно и незамедлительно нуждался в леденцах от кашля Джеффри Хатфилда. Бесспорно, лечение не слишком научное, но я по-детски верил в силу этих леденчиков, которые во рту взрывались и загоняли в бронхи целительные пары.

    Лавочка пряталась в тихом переулке и была такой крохотной, что над окном еле-еле достало места для вывески «Джеффри Хатфилд, кондитер». Но в маленьком помещении яблоку негде было упасть — как всегда. Хотя, поскольку день был рыночный, теснота, пожалуй, превосходила обычную.

    Когда я открыл дверь, чтобы вклиниться в гущу городских дам и фермерских жен, колокольчик над ней мелодично звякнул. Мне пришлось подождать, но я ничего не имел против, так как наблюдать мистера Хатфилда за работой всегда было наслаждением.

    И вошел я в самый удачный момент — владелец как раз пытался в душевных муках решить, что именно требуется его клиентке. Он стоял спиной ко мне, слегка кивая седовласой львиной головой, крепко сидящей на широких плечах, и озирал высокие банки со сладостями у стены. Заложенные за спину руки то напряженно вздымались, то расслаблялись, отражая внутреннюю борьбу. Затем он прошел вдоль ряда банок, внимательно вглядываясь в каждую. Лорд Нельсон, решил я, расхаживал по квартердеку «Виктории» в размышлении о том, какую тактику боя избрать, вряд ли выглядел столь сосредоточенным.

    Наконец он протянул руку к банке, и напряжение внутри лавочки достигло апогея. Но, покачав головой, мистер Хатфилд опустил руку. Затем все покупательницы испустили дружный вздох — еще раз кивнув, мистер Хатфилд простер руки, взял соседнюю банку и повернулся к обществу. Крупное лицо римского сенатора осветила благожелательная улыбка.

    — Ну-с, миссис Моффат, — прогремел он почти на ухо почтенной матроне, сжимая стеклянный сосуд в обеих ладонях с изяществом и благоговением ювелира, открывающего футляр с бриллиантовым колье. — Поглядите, не заинтересует ли вас вот это?

    Миссис Моффат покрепче вцепилась в сумку с покупками и прищурилась на конфеты в обертках за стеклом банки.

    — Ну, я… то есть мне… — начала она.

    — Если, сударыня, память мне не изменяет, вы изъявили желание приобрести что-нибудь похожее на русскую карамель, и я весьма рекомендую вам эти конфеты. Не совсем русские, но очень приятные на вкус жженые леденцы. — Его лицо изобразило терпеливое ожидание.

    Сочный голос, смакующий прелести этих леденцов, вызвал у меня бурное желание схватить их и сожрать не сходя с места. Покупательница, видимо, находилась под тем же впечатлением.

    — Ладно, мистер Хатфилд, — поспешно сказала она. — Взвесьте мне полфунта.

    Лавочник слегка поклонился.

    — Благодарствую, сударыня. Не сомневаюсь, вы останетесь довольны своим выбором. — Его лицо озарилось благожелательной улыбкой, и пока он ловко сыпал леденцы на весы, а затем завертывал их с профессиональной сноровкой, мне вновь пришлось бороться с желанием добраться до них.

    Мистер Хатфилд уперся обеими ладонями в прилавок, наклонился вперед и проводил покупательницу любезным поклоном, присовокупив:

    — Желаю вам наилучшего, сударыня. — Потом он обернулся к своим верным посетительницам: — А, миссис Доусон, как приятно вас видеть! Так что же вам угодно нынче утром?

    Дама просияла улыбкой неподдельного восторга.

    — Я бы взяла шоколадок с начинкой. Ну те, которые брала на той неделе, мистер Хатфилд. Очень вкусные! Они у вас еще есть?

    — О да, сударыня. Я весьма польщен, что вы одобрили мой совет. Такой нежный, такой восхитительный вкус! И я как раз получил партию в пасхальных коробках. — Он снял с полки коробку и покачал ее на ладони. — Просто прелесть, вы не находите?

    Миссис Доусон закивала.

    — Очень красивенькая. Я беру коробку. А еще мне нужно побольше карамелек, полный пакет, пусть ребятишки погрызут. И разного цвета, понимаете? Что у вас есть?

    Мистер Хатфилд сложил пальцы домиком, пристально посмотрел на нее и глубоко, задумчиво вздохнул. В этой позе он оставался несколько секунд. Потом повернулся, заложил руки за спину и вновь начал инспектировать банки.

    Эта часть ритуала мне особенно нравилась, и, как обычно, я получил огромное удовольствие, хотя наблюдал подобные сцены несчетное число раз.

    Тесная лавочка, набитая покупательницами, хозяин, решающий, что порекомендовать, и величественно восседающий у дальнего конца прилавка Альфред.

    Альфред, кот Джеффа, неизменно занимал это место на полированной доске возле занавешенного входа в гостиную мистера Хатфилда. И сейчас он, как обычно, словно бы с горячим интересом, следил за происходящим, переводя взгляд с хозяина на покупательницу, и (хотя, бесспорно, это могло мне лишь чудиться) выражение на его морде свидетельствовало о том, что он принимает переговоры близко к сердцу и испытывает глубочайшее удовлетворение при их успешном завершении. Альфред никогда не покидал своего поста и никогда не посягал на остальной простор прилавка. А если какая-нибудь покупательница почесывала его за ухом, он отвечал гулким мурлыканьем и милостливо наклонял голову.

    Естественно, Альфред никогда не допускал некорректных выражений своих чувств. Это было бы нарушением достоинства, а достоинство давно уже стало его неизменным свойством. Даже котенком он избегал неумеренной шаловливости. Три года назад я его охолостил (по-видимому, он не держал на меня зла), и с тех пор он обрел массивность и благодушие. Я залюбовался им. Огромный, невозмутимый, в мире со всем, что его окружало. Бесспорно, он был образцом кошачьей внушительности.

    И всякий раз, думая об этом, я поражался, насколько он походит на своего хозяина. Оба были одного покроя, и понятно, что их связывала преданнейшая дружба.

    Когда подошла моя очередь, я дотянулся до Альфреда и пощекотал его под подбородком. Ему это понравилось: он откинул голову, басистое мурлыканье сотрясло грудную клетку и разнеслось по всей лавочке.

    Даже покупка леденцов от кашля обставлялась особым церемониалом. Хозяин лавочки торжественно понюхал пакетик и похлопал себя по груди.

    — У них и запах-то благотворный, мистер Хэрриот. Излечат вас в один момент. — Он поклонился, улыбнулся, и могу поклясться, что Альфред улыбнулся вместе с ним.

    Я снова протиснулся между покупательницами и, шагая по переулку, в энный раз поражался феномену Джеффри Хатфилда. В Дарроуби было несколько кондитерских лавок. Больших, с красивыми витринами, но ни одна не торговала так бойко, как тесная лавочка, которую я только что покинул. Безусловно, причиной было уникальное обхождение Джеффа с покупателями. И ведь он вовсе не разыгрывал спектакль: суть заключалась в его любви к своему занятию, в искренности, с которой он все делал.

    Его любезные манеры и «благородная» дикция вызывали непочтительные насмешки у мужчин, которые некогда окончили вместе с ним местную школу в четырнадцать лет. В трактирах его часто именовали «епископом», но добродушно, так как все относились к нему хорошо. Ну а покупательницы были от него без ума и посещали его лавочку, чтобы поблаженствовать в лучах его внимания.
    * * *


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:45 | Сообщение # 125
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    ***

    Примерно через месяц я снова зашел в лавочку купить лакричной карамели для Рози и увидел привычную картину: Джеффри отвешивал поклоны, улыбался и звучно басил. Альфред следил со своего места за каждым его движением, и оба выглядели воплощением достоинства и благодушия. Когда я забрал свою упаковку, Джефф шепнул мне на ухо:

    — В двенадцать я закроюсь на обед, мистер Хэрриот, не будете ли вы так добры зайти ко мне осмотреть Альфреда?

    — Разумеется. — Я взглянул на величавого кота в конце прилавка. — Он заболел?

    — Нет-нет… просто, по-моему, что-то не совсем ладно.

    В назначенный час я постучался в запертую дверь, и Джеффри впустил меня в лавочку, против обыкновения пустую, и провел в гостиную за занавешенной дверью. Там за столом сидела миссис Хатфилд и пила чай. Она была куда более земной натурой, чем ее муж.

    — А, мистер Хэрриот! Пришли посмотреть котика?

    — Ну какой же он котик! — засмеялся я. И, бесспорно, Альфред, устроившийся возле топящегося камина, выглядел даже массивнее обычного. Теперь он отвел спокойный взгляд от огня, встал, неторопливо прошествовал по ковру и, выгнув спину, потерся о мои ноги. Я почувствовал, что мне оказана большая честь.

    — Настоящий красавец, верно? — сказал я с улыбкой. Я уже давно не видел его вблизи, и дружелюбная мордочка в черных полосках, сходящихся возле умных глаз, показалась мне особенно симпатичной. — Да, — добавил я, поглаживая пушистый мех, блестевший в бликах огня, — ты очень большой и красивый. — Я повернулся к мистеру Хатфилду: — Выглядит он прекрасно. Что вас встревожило?

    — Может, это так только. Он вроде бы совсем такой, как был, но вот уже неделю я замечаю, что ест он не так охотно, не с прежним аппетитом. Он не то чтобы болен… а какой-то не такой.

    — Так-так. Давайте-ка осмотрим его.

    Осмотрел кота я очень тщательно. Температура нормальная, слизистые здорового розового цвета. Я достал стетоскоп, прослушал легкие и сердце, но ничего ненормального не услышал. Пальпация брюшной полости тоже ничего не подсказала.

    — Что же, мистер Хатфилд, — сказал я, — у него все как будто в порядке. Не исключено, что он немного сдал. Хотя по его виду этого не подумаешь. На всякий случай я сделаю ему витаминную инъекцию. Она его подбодрит. Если через несколько дней ему не станет лучше, свяжитесь со мной.

    — От души вам благодарен, сэр. Весьма. Вы меня успокоили. — Он погладил своего любимца. Уверенность в звучном голосе плохо вязалась с озабоченностью, написанной на его лице. Глядя на человека и кота, я вновь почувствовал, как они похожи своей внушительностью.

    С неделю я ничего про Альфреда не слышал и решил, что он поправился. Но вскоре мне позвонил его хозяин.

    — Он все такой же, мистер Хэрриот. Вернее, ему стало чуть похуже. Буду весьма обязан, если вы опять его посмотрите.

    И снова то же самое. Ничего определенного даже при самом тщательном осмотре. Я назначил Альфреду курс минеральных и витаминных таблеток. Начинать лечение антибиотиками не имело смысла: температура оставалась нормальной и ни малейших признаков какой-либо инфекции не обнаружилось.

    Мимо переулка я проходил каждый день — до него от Скелдейл-Хауса было шагов сто — и теперь обязательно заглядывал в окно лавочки. И каждый день видел знакомую картину: Джефф улыбается и отвешивает поклоны дамам, Альфред восседает на обычном месте в конце прилавка. Все выглядело нормально, и тем не менее… Нет, кот, несомненно, в чем-то изменился.

    Как-то вечером я зашел и осмотрел его еще раз.

    — Он худеет, — сказал я.

    Джеффри кивнул.

    — Да, я замечаю. Ест он неплохо, но меньше чем прежде.

    — Продержите его на таблетках еще несколько дней, и, если ему не станет лучше, я заберу его к себе, чтобы провести полное обследование.

    У меня было неприятное предчувствие, что улучшение не наступит. Так и оказалось, а потому однажды вечером я пришел в лавочку с кошачьей клеткой. Альфред был таким огромным, что посадить его в клетку оказалось очень непросто, однако он не думал сопротивляться, пока я осторожно запихивал его внутрь.

    В операционной я взял кровь на анализ и сделал рентген легких. Снимок был абсолютно чистым, в крови не оказалось никаких отклонений.

    Можно было бы и успокоиться, однако кот продолжал хиреть. Следующие недели превратились в кошмар. Я по-прежнему ежедневно заглядывал в окно лавочки, и это стало для меня тяжелым испытанием. Огромный кот все еще восседал на своем месте, но худел и худел, так что вскоре стал неузнаваемым. Я испробовал все препараты и методы, какие только знал, но бестолку. Я попросил Зигфрида осмотреть кота, но он встал в такой же тупик, что и я.

    Непрерывная потеря веса — порой симптом злокачественной опухоли, однако новые рентгеновские снимки ничего подобного не выявили. Полагаю, Альфред был по горло сыт тем, что его постоянно куда-то утаскивают, колют и мнут ему живот, но ни разу не запротестовал. Спокойно мирился со всем, как это было у него в обычае.

    Ситуацию резко ухудшал еще один фактор: Джефф не выдержал постоянного напряжения и буквально таял на глазах. Румяные полные щеки поблекли и запали, а главное — за прилавком его словно подменили: от эффектной манеры торговать не осталось и следа.

    Однажды я не удовольствовался тем, чтобы заглянуть в лавку через окно, а вошел и протиснулся к прилавку между дамами. Зрелище было устрашающее. Джефф, согбенный, иссохший, слушал покупательницу даже без улыбки, апатично ссыпал сласти в пакет и бормотал что-то невнятное. Ни звучного баса, ни счастливого щебета покупательниц. Обычная кондитерская лавка, как всякая другая.

    Печальнее всего выглядел Альфред. Он все еще с достоинством сидел на своем месте, но худой до невероятия. Шерсть утратила былой глянец. Он смотрел прямо перед собой мертвыми глазами, словно его ничего больше не интересовало. Не кот, а пугало в обличии кота.

    Я не выдержал и в тот же вечер зашел к Джеффу Хатфилду.

    — Сегодня я видел вашего кота. Его состояние стремительно ухудшается. Нет ли каких-нибудь новых симптомов?

    Джефф уныло кивнул.

    — Да, появились. Как раз думал вам позвонить. Его рвать начало.

    Мои ногти болезненно впились в ладони.

    — Еще и это! Все указывает на какое-то внутреннее расстройство, а отыскать ничего не удается! — Я нагнулся и погладил Альфреда. — На него просто больно смотреть. Помните, какой глянцевой была у него шерсть? А теперь!

    — Верно, — ответил Джефф. — Совсем перестал следить за собой. Даже не умывается. Словно ему не до этого. А прежде умывался без конца: вылизывает себя, вылизывает, ну просто часами.

    Я уставился на него. У меня в мозгу загорелась какая-то искра. «Вылизывает себя, вылизывает…» Я задумался.

    — Да-а… Пожалуй, я не встречал кота, который умывался бы так усердно, как Альфред… — Искра вспыхнула пламенем, я даже подскочил на стуле.

    — Мистер Хатфилд! — вырвалось у меня. — Я хочу сделать диагностическую лапаротомию.

    — Что-что?

    — По-моему, он нализал себе волосяной шар, и я хочу сделать проверочную операцию.

    — Живот ему разрезать?

    — Совершенно верно.

    Джефф прижал ладони к глазам и опустил голову. Он оставался в этой позе долгое время, а потом устремил на меня измученный взгляд.

    — Право уж не знаю. Я ни о чем таком даже не думал.

    — Необходимо принять меры! Иначе кот погибнет.

    Джефф нагнулся и погладил Альфреда по голове.

    Один раз, другой, третий… А потом пробормотал хрипло, не поднимая глаз:

    — Ну ладно. А когда?

    — Завтра утром.

    Когда на другой день в операционной мы с Зигфридом наклонились над усыпленным котом, мысли у меня в голове путались. Последние годы мы часто оперировали мелких животных, но мне всегда было ясно, чего следует ожидать. Теперь же у меня возникло ощущение, что я вторгаюсь в неведомое.

    Я сделал надрез, рассек брюшные мышцы, брюшину и, когда прошел диафрагму, нащупал в желудке тестообразную массу. Я рассек стенку желудка, и сердце у меня взыграло. Вот он! Большой комок спутанных волосков, причина всех бед. Нечто, не запечатлевающееся на рентгеновских снимках.

    Зигфрид усмехнулся.

    — Ну вот мы и убедились.

    — Да, — ответил я, испытывая невыразимое облегчение. — Вот мы и убедились.

    Но это оказалось еще не все. Очистив и зашив желудок, я обнаружил комки поменьше, в нескольких местах закупорившие кишки. Их все необходимо было удалить, а значит — наложить на кишки несколько швов. Мне это очень не понравилось: дополнительная травма и шок. Но в конце концов операция завершилась, и виден был лишь аккуратный шов на животе.

    Когда я отнес Альфреда к нему домой, Джефф долго не решался на него взглянуть. Наконец он робко покосился на кота, еще не проснувшегося после операции, и прошептал:

    — Он выживет?

    — Скорее всего, — ответил я. — Операцию он перенес тяжелую, и, чтобы оправиться после нее, ему потребуется время. Но он молод, силен, и оснований тревожиться нет никаких.

    Я увидел, что не убедил Джеффа. Это подтверждалось, когда я приходил делать Альфреду инъекции пенициллина. Джефф не сомневался, что Альфред непременно погибнет.

    Миссис Хатфилд смотрела на вещи с большим оптимизмом, но беспокоилась за мужа.

    — Он последнюю надежду потерял, — сказала она. — Потому только, что Альфред весь день не встает с постели. Я ему твержу, что кот не может вот так сразу вскочить и запрыгать, но он и слушать не хочет. — Она посмотрела на меня с тревогой. — И знаете, мистер Хэрриот, он совсем измучился. Его просто узнать нельзя. Я даже боюсь, что он таким и останется.

    Я подошел к занавешенной двери и заглянул в лавку. Джефф стоял за прилавком мрачный, двигаясь точно автомат. Он отвешивал конфеты без единой улыбки, а если и говорил что-то, то с безжизненной монотонностью. В ошеломлении я обнаружил, что его голос совсем утратил былой звучный тембр. Миссис Хатфилд была права: его нельзя было узнать. А что, если он действительно не станет прежним, что будет с торговлей? До сих пор его покупательницы хранили ему верность, но меня томило предчувствие, что продлится это недолго.

    Прошла неделя, прежде чем появились перемены к лучшему. Я вошел в гостиную, но Альфреда там не оказалось.

    Миссис Хатфилд вскочила с кресла.

    — Ему много лучше, мистер Хэрриот, — радостно сказала она. — Ест вовсю и запросился в лавку. Он сейчас там с Джеффом.

    И я вновь посмотрел в щелку между портьерами. Альфред сидел на обычном месте. Тощий до ужаса. Но сидел он прямо. Однако его хозяин выглядел все так же скверно. Я отвернулся от двери.

    — Что же, миссис Хатфилд, больше мне приходить не нужно. Ваш кот выздоравливает и скоро будет совсем таким, как раньше.

    Да, в отношении Альфреда я испытывал полную уверенность, но не в отношении Джеффа.
    * * *

    Затем, как повторялось ежегодно, меня совсем поглотила кутерьма весеннего окота со всеми его прелестями. Ни о чем другом думать времени у меня не было. Прошло, наверное, недели три, прежде чем я снова заглянул в кондитерскую лавку купить шоколад для Хелен. Теснота внутри была страшная, и пока я пробирался к прилавку, на меня нахлынули прежние страхи. Я боязливо посмотрел на человека и на кота. Альфред, вновь массивный и полный достоинства, восседал в дальнем конце прилавка как монарх, а Джефф, опираясь ладонями на прилавок, наклонялся вперед и заглядывал в лицо покупательнице.

    — Насколько я вас понял, миссис Херд, вам требуется какой-то сорт мягких конфет. — Звучный бас заполнил лавочку. — Не рахат ли лукум имеете вы в виду?

    — Нет, мистер Хатфилд, совсем не то.

    Джефф опустил голову на грудь и с предельной сосредоточенностью уставился в сверкающий прилавок. Потом поднял лицо и приблизил его к лицу дамы.

    — Возможно, пастила?

    — Нет… не то.

    — Трюфели? Помадка? Мятный крем?

    — Да нет. И не похоже даже.

    Джефф выпрямился. Да, задачка оказалась не из легких. Он скрестил руки на груди, уставился в пространство и сделал могучий вдох, который я так хорошо помнил. Тут я понял, что он стал прежним. Широкие плечи расправлены, на полных щеках играет румянец.

    Его размышления ни к чему не привели. Он выставил подбородок и откинул голову, ища вдохновения на потолке. Альфред, заметил я, тоже посмотрел на потолок.

    Джефф застыл в этой позе, и в лавочке воцарилась напряженная тишина. Затем медленная улыбка озарила благородные черты. Он поднял палец:

    — Сударыня, — сказал он, — думается, я понял. Беловатые, сказали вы… а иногда розоватые. Очень мягкие. Могу ли я предложить вам суфле из алтея?

    Миссис Херд хлопнула ладонью по прилавку.

    — Вот-вот, мистер Хатфилд! Ну забыла название, хоть убейте.

    — Ха-ха! Так я и предполагал, — пробасил хозяин лавочки, и его голос органными звуками отразился от потолка.

    Джефф засмеялся, дамы засмеялись, и, готов поклясться, засмеялся Альфред.

    Прежнее вернулось. Все, находившиеся в лавке, были счастливы — Джефф, Альфред, дамы и, отнюдь не меньше остальных, Джеймс Хэрриот.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:46 | Сообщение # 126
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    Оскар. Светский кот

    1

    Как-то вечером, в конце весны, когда мы с Хелен еще жили в квартирке под крышей Скелдейл-Хауса, из коридора далеко внизу донесся вопль Тристана:

    — Джим! Джим!

    Я выбежал на площадку и перегнулся через перила:

    — Что случилось, Трис?

    — Извини, Джим, но не мог бы ты спуститься на минуту? — Его обращенное вверх лицо было встревоженным.

    Я сбежал по длинным маршам, перепрыгивая через две ступеньки, и когда, немного запыхавшись, добрался до Тристана, он поманил меня за собой в операционную в дальнем конце коридора. Там у стола стояла девочка лет четырнадцати, придерживая свернутое одеяло, все в пятнах.

    — Кот! — сказал Тристан, откинув край одеяла, и я увидел крупного трехцветного кота. Вернее, он был бы крупным, если бы его кости были одеты нормальным покровом мышц и жира, но таз и ребра выпирали сквозь шерсть, и когда я провел ладонью по неподвижному телу, то ощутил только тонкий слой кожи.

    Тристан кашлянул:

    — Тут другое, Джим.

    Я с недоумением посмотрел на него. Против обыкновения, он был совершенно серьезен. Осторожно приподняв заднюю ногу, он передвинул кота так, что стал виден живот. Из глубокой раны наружу жутковатым клубком вывалились кишки. Я еще ошеломленно смотрел на них, когда девочка заговорила:

    — Я эту кошку увидела во дворе Браунов, когда уже совсем темно было. Я еще подумала, что она очень уж тощая и какая-то смирная. Нагнулась, чтобы ее погладить, и тут увидела, как ее изуродовали. Сбегала домой за одеялом и принесла ее к вам.

    — Молодчина, — сказал я. — А вы не знаете, чей это кот?

    Она покачала головой.

    — Нет. По-моему, он бродячий.

    — Да, похоже… — Я отвел глаза от страшной раны. — Вы ведь Марджори Симпсон?

    — Да.

    — А я хорошо знаю вашего отца. Он наш почтальон, верно?

    — Ага! — Она попыталась улыбнуться, но губы у нее дрожали. — Ну так я пойду. Вы его усыпите, чтобы он не мучился, правда? Ведь вылечить такое… такое нельзя?

    Я покачал головой. Глаза девочки наполнились слезами, она тихонько погладила тощий бок и быстро пошла к двери.

    — Еще раз спасибо, Марджори, — сказал я ей вслед. — И не тревожьтесь, мы сделаем для него все, что можно.

    Мы с Тристаном молча уставились на растерзанное животное. В ярком свете хирургической лампы было хорошо видно, что его буквально выпотрошили. Вывалившиеся кишки были все в грязи.

    — Как по-твоему, — спросил наконец Тристан, — его переехало колесом?

    — Может быть, — ответил я. — Но не обязательно. Попался в зубы большому псу, а то кто-нибудь пнул его или ткнул острой палкой.

    С кошками всякое бывает: ведь некоторые люди считают их законной добычей для любой жестокости.

    Тристан кивнул.

    — Ну да он все равно подыхал с голоду. От него один скелет остался. Его дом наверняка где-нибудь далеко.

    — Что же, — сказал я со вздохом. — Остается одно. Кишки ведь в нескольких местах порваны. Безнадежно.

    Тристан только тихонько засвистел, водя пальцем по пушистому горлу. И — невероятная вещь! — мы вдруг услышали слабое мурлыканье.

    — Господи, Джим! — Тристан поглядел на меня округлившимися глазами. — Ты слышишь?

    — Да… поразительно. Наверное, ласковый был кот.

    Тристан, низко наклонив голову, почесывал кота за ухом. Я догадывался, что он чувствует: хотя к нашим пациентам он относился словно бы с бодрым безразличием, обмануть меня ему не удавалось и я знал, что к кошкам он питает особую слабость. Даже теперь, когда мы оба разменяли седьмой десяток, он частенько описывает за кружкой пива проделки своего старого кота. Отношения между ними весьма типичны: оба немилосердно изводят друг друга, но связывает их самая нежная дружба.

    — Что делать, Трис, — сказал я мягко. — Другого выхода нет.

    Я потянулся за шприцем, но мне стало как-то неприятно втыкать иглу в это изуродованное тело, и я прикрыл голову кота краем одеяла.

    — Полей сюда эфиром, — сказал я. — Он уснет, и все.

    Тристан молча отвинтил крышку флакона с эфиром и поднял его. И тут из бесформенных складок снова донеслось мурлыканье. Оно становилось все громче, словно где-то вдали урчал мотоцикл.

    Тристан окаменел. Пальцы напряженно сжимали флакон, глаза уставились на одеяло, из которого доносились эти дружелюбные звуки.

    Потом он посмотрел на меня и сглотнул:

    — Рука не поднимается, Джим. Может, попробуем что-то сделать?

    — Убрать все это на место?

    — Да.

    — Но ведь кишки повреждены, кое-где это просто решето.

    — Так их же можно зашить, а?

    Я приподнял одеяло и вновь осмотрел рану.

    — Трис, я просто не знаю, с чего тут можно начать. И ведь кишки все в грязи.

    Он только молча смотрел на меня. Правда, особых убеждений мне не требовалось. Мне не больше Тристана хотелось заглушить эфиром это ласковое мурлыканье.

    — Ну ладно, — сказал я. — Попробуем.

    Голова кота скрылась под маской, побулькивал кислород, а мы промывали теплым физиологическим раствором выпавшие кишки. Но удалить все комочки присохшей грязи было попросту невозможно. Затем началась невероятно медленная штопка множества отверстий в маленьких кишочках, но я вновь с радостью убедился, насколько гибки пальцы Тристана: он орудовал небольшими круглыми иглами куда более ловко, чем я.

    Потрудившись так два часа и израсходовав ярды и ярды кетгута, мы наконец засыпали заштопанную брюшину сульфаниламидом и вложили клубок в брюшную полость. Когда я сшил мышцы и кожу, наш пациент обрел вполне благопристойный вид, но меня томило скверное чувство, словно, убирая комнату, я заметал мусор под ковер. Такие повреждения при такой загрязненности… Перитонита не избежать!

    — Во всяком случае, Трис, он жив, — сказал я, когда мы начали мыть инструменты. — Посадим его на сульфапиридин и будем надеяться на лучшее.

    Хотя антибиотиков тогда еще не существовало, это новое средство было значительным шагом вперед.

    Дверь открылась, и в нее заглянула Хелен.

    — Что-то ты долго, Джим… — Она подошла к столу и поглядела на спящего кота. — Бедняжка. И такой тощий!

    — Видела бы ты его, когда мы за него взялись! — Тристан отключил стерилизатор и завинтил кран анестезирующего аппарата. — Сейчас он выглядит много лучше.

    — А у него серьезные повреждения? — спросила Хелен, поглаживая пеструю шкурку.

    — Боюсь, что да, Хелен, — сказал я. — Мы сделали, что могли, но он вряд ли выкарабкается.

    — Жалко! Он ужасно симпатичный. Все лапки белые, а расцветка такая интересная. — Она провела пальцем по рыже-золотистым полоскам, просвечивавшим на серо-черном фоне.

    Тристан засмеялся:

    — В его родословной явно присутствует рыжий котище.

    Хелен улыбнулась, но как-то рассеянно и задумчиво. Потом быстро вышла из комнаты и вернулась с картонкой.

    — Да-да, — сказала она, что-то взвешивая. — Это ему для постели, а спать он будет у нас, Джим.

    — Ах так?

    — Но ему же требуется тепло, правда?

    — Конечно.

    Позже в сумраке нашей спальни я, засыпая, созерцал мирную сцену: по одну сторону камина — Сэм в своей корзинке, по другую — кот на подушке в картонке под теплым половичком.

    Бесспорно, было приятно сознавать, что мой пациент устроен так уютно, но, закрывая глаза, я подумал, что утром, возможно, все будет кончено.

    Когда я открыл их в половине восьмого, то понял, что кот еще жив, — моя жена уже встала и беседовала с ним. Я подошел к ним в пижаме, и мы с котом поглядели друг на друга. Я почесал ему горло, а он открыл рот и испустил хрипловатое «мяу!» Но при этом не шевельнулся.

    — Хелен, — сказал я. — У него в животе все держится только на кетгуте. По меньшей мере неделю он должен питаться исключительно жидкостями, хотя, вероятно, и при этом ему все равно не вытянуть. Если он останется здесь, тебе придется поить его молочком с ложечки чуть ли не каждый час.

    — Ладно, ладно… — Она снова погрузилась в задумчивость.

    И все следующие дни она действительно то и дело поила его с ложечки, но не только молоком. Через регулярные промежутки ему в глотку лился мясной экстракт, костный бульон и всевозможные детские смеси. Как-то, вернувшись пообедать, я застал Хелен на коленях перед картонкой.

    — Мы назовем его Оскаром! — объявила она.

    — Он что — останется у нас?

    — Да.

    Я люблю кошек, однако в нашей тесной квартирке мы уже держали собаку, и мне представились разнообразные будущие трудности. Но я спросил только:

    — А почему, собственно, Оскаром?

    — Не знаю. — Хелен уронила несколько капель мясного соуса на красный язычок и внимательно смотрела, как кот глотает их.

    В женщинах меня пленяет, в частности, их загадочность, их непостижимая логика, а потому я не стал спрашивать дальше. Но ход событий меня вполне удовлетворял. Я все еще давал коту сульфапиридин каждые шесть часов, а утром и вечером измерял ему температуру, по-прежнему ожидая, что она вот-вот стремительно подскочит, начнется рвота и напряженная брюшная стенка неумолимо возвестит о перитоните. Однако ничего подобного так и не произошло.

    Казалось, инстинкт подсказал Оскару, что ему следует двигаться как можно меньше: во всяком случае, день за днем он лежал абсолютно неподвижно, поглядывал на нас… и мурлыкал.

    Его мурлыканье прочно вошло в нашу жизнь, и, когда в конце концов он покинул свое ложе, прошествовал в нашу кухоньку и продегустировал обед Сэма, состоявший из мясных обрезков с сухарями, это была триумфальная минута. Я не стал портить ее опасениями, не слишком ли рано он перешел на твердую пищу. Ему виднее, про себя решил я.

    С этой минуты было уже чистым наслаждением наблюдать, как тощее мохнатое пугало толстеет и наливается силой. Кот ел, ел, ел и, по мере того как плоть нарастала на его костях, черные и золотые полосы уже глянцевитой шкурки становились все ярче. Мы оказались владельцами удивительно красивого кота.

    Когда Оскар совсем выздоровел, Тристан стал нашим постоянным гостем. Возможно, он считал — с полным на то правом, — что жизнью Оскар в первую очередь был обязан ему, а не мне, и часами играл с ним. Больше всего он любил тихонько выдвигать ногу из-под стола и тут же отдергивать, прежде чем кот успевал в нее вцепиться.

    Оскар (и его можно понять!) сердился на такое поддразнивание, однако он сумел показать характер: устроил однажды вечером засаду на Тристана и ловко укусил его за лодыжку, прежде чем тот вновь принялся за свои штучки.

    На мой взгляд, Оскар очень украсил наш семейный очаг. С Сэмом они стали такими друзьями, что водой не разольешь. Хелен его просто обожала, а я, возвращаясь вечером домой, каждый раз думал, что умывающаяся у огня кошка придает комнате особый уют.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:47 | Сообщение # 127
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    2

    Оскар уже несколько недель был признанным членом нашей семьи, но затем Хелен как-то встретила меня на пороге, расстроенная чуть не до слез.

    — Что случилось? — спросил я.

    — Оскар… он исчез…

    — Как так — исчез?

    — Джим, по-моему, он убежал!

    — С какой стати? — Я посмотрел на нее с недоумением. — Он же часто в сумерках спускается в сад. Ты уверена, что его там нет?

    — Совершенно уверена. Я обыскала весь сад, а заодно и двор. И по улицам ходила. Ты вспомни… — У нее задрожали губы. — Он ведь уже убежал от кого-то.

    Я взглянул на часы:

    — Почти десять. Да, странно. В такое время ему следует быть дома.

    Я еще не договорил, когда внизу раздался звонок. Я кубарем скатился с лестницы, галопом обогнул угол коридора и увидел за стеклом миссис Хеслингтон, жену нашего священника. Я распахнул дверь — в ее объятиях покоился Оскар.

    — Это ведь ваш котик, мистер Хэрриот? — спросила она.

    — Да-да, миссис Хеслингтон. Где вы его нашли?

    Она улыбнулась:

    — Видите ли, это даже как-то удивительно. У нас было собрание Материнского союза, и мы вдруг заметили, что ваш котик сидит в комнате и слушает.

    — Он просто сидел?..

    — Да. Но так, словно слушал нашу беседу с большим интересом. Поразительно! Когда собрание кончилось, я решила отнести его к вам.

    — Огромное спасибо, миссис Хеслингтон! — Я выхватил у нее Оскара и зажал его под мышкой. — Моя жена совсем расстроилась. Она уж думала, что он пропал.

    Почему вдруг Оскар взял да и ушел? Однако всю следующую неделю он вел себя совершенно так же, как прежде, и мы перестали раздумывать над этой маленькой загадкой. Затем как-то вечером клиент, который привел собаку для противочумной прививки, оставил входную дверь открытой. Когда я поднялся к себе, выяснилось, что Оскар снова исчез. На этот раз мы с Хелен обегали рыночную площадь и все прилегающие проулки, но вернулись домой с пустыми руками и в очень унылом настроении. Было уже без малого одиннадцать, и мы решили ложиться спать, но тут в дверь позвонили.

    И я опять увидел Оскара — но уже на округлом брюшке Джека Ньюболда. Джек прислонялся к косяку, и в струе лившегося в дверь душистого ночного воздуха явственно ощущались пивные пары.

    Джек служил садовником в богатом особняке. Деликатно икнув, он улыбнулся мне широченной благожелательной улыбкой:

    — Вот принес вашего котищу, мистер Хэрриот.

    — Ну спасибо, Джек! — сказал я, сгребая Оскара в охапку. — А где вы его нашли?

    — По правде сказать, это он меня нашел.

    — То есть как?

    Джек на мгновение смежил веки, а потом заговорил четко и раздельно:

    — Нынче вечер был особый, мистер Хэрриот. Вы же знаете. Чемпионат по метанию дротиков. Ребята, значит, собрались в «Собаке и дробовике» — видимо-невидимо их там собралось. Одно слово — чемпионат.

    — И наш кот был там?

    — Ага. Был. Сидел с ребятами. Весь вечер так с нами и просидел.

    — Просто сидел?

    — Во-во! — Джек испустил смешок. — Можно сказать праздновал. Я сам дал ему капельку наилучшего портера из моей собственной кружки. А он-то только что не начал дротики метать, право слово. Всем котам котище. — Он снова засмеялся.

    Поднимаясь с Оскаром по лестнице, я размышлял. В чем тут дело? Эти неожиданные побеги из дома расстраивали Хелен, и я чувствовал, что скоро они начнут действовать на нервы и мне.

    Ждать следующего исчезновения пришлось недолго. На четвертый вечер Оскар снова пропал. Но мы с Хелен уже не бросились искать его, а просто ждали.

    На этот раз он вернулся раньше. В дверь позвонили еще до девяти. Сквозь стекло в коридор заглядывала старушка мисс Симпсон. Но Оскара у нее на руках не было — он крутился на половичке, ожидая, когда ему откроют.

    Мисс Симпсон с интересом следила, как он прошествовал по коридору и свернул за угол к лестнице.

    — Вот и хорошо! Я так рада, что он благополучно вернулся домой! Я знала, что это ваш кот, и весь вечер наблюдала за ним.

    — Но где…

    — Ах да! В Женском клубе. Он пришел вскоре после начала и оставался до самого конца.

    — Неужели? А что было в программе вашего вечера, мисс Симпсон?

    — Ну, сначала мы обсуждали кое-какие текущие дела, потом мистер Уолтерс из водопроводной компании прочел небольшую лекцию с диапозитивами, а в заключение мы провели конкурс на лучший домашний пирог.

    — Так-так… И что же делал Оскар?

    Она засмеялась:

    — Вращался среди гостей, как будто с большим удовольствием смотрел диапозитивы и проявил заметный интерес к пирогам.

    — Вот как! И вы его сюда не принесли?

    — Нет. Он нашел дорогу сам. А я, как вы знаете, прохожу мимо вашего дома и просто позвонила, чтобы предупредить вас, что он явился.

    — Весьма вам обязан, мисс Симпсон. Мы немножко тревожились.

    Я взлетел по лестнице, поставив рекорд. Хелен сидела, поглаживая Оскара, и удивленно на меня посмотрела.

    — А я разгадал Оскара!

    — Разгадал?

    — Я знаю, почему он уходит по вечерам. Он вовсе не убегает, а наносит визиты!

    — Какие визиты?

    — Вот именно! — объявил я. — Как ты не понимаешь! Ему нравятся новые знакомства, он любит бывать с людьми, особенно в больших компаниях, — ему интересно, чем они занимаются. Прирожденная душа общества.

    Хелен поглядела на симпатичный меховой клубок у себя на коленях.

    — Ну конечно же! Он… как это?.. Фланер!

    — Ага! Любитель вращаться в высшем обществе.

    — Светский кот!

    Мы расхохотались, а Оскар сел и уставился на нас с явным удивлением. Его громкое мурлыканье вплелось в наш смех. Смеялись мы еще и от облегчения: с тех пор как наш кот повадился исчезать по вечерам, нас мучили опасения, что он уйдет насовсем. Но теперь они рассеялись.

    С того вечера радость, которую он нам доставлял, еще увеличилась. Было очень интересно наблюдать, как раскрывается эта черта его характера. Свои светские обходы он совершал с большой аккуратностью и принимал участие почти во всех событиях общественной жизни города. Он стал завсегдатаем карточных турниров, дешевых распродаж, школьных концертов и благотворительных базаров. И всюду встречал самый благожелательный прием — кроме заседаний местного сельскохозяйственного совета, откуда его дважды изгоняли: по-видимому, членам совета не нравилось, что в их дискуссиях принимает участие кошка.

    Сперва меня пугала мысль, что он попадет под машину, но, последив за ним, я убедился, что он всегда смотрит направо, потом налево и лишь потом изящно перебегает через мостовую. Мне стало ясно, что он прекрасно чувствует уличное движение и, следовательно, искалечил его тогда не грузовик и не мотоцикл.

    Впрочем, даже это обернулось к лучшему — мы с Хелен считали, что судьба, подарив нам таким образом Оскара, действовала во благо. Он привнес в нашу семейную жизнь что-то важное и сделал ее еще счастливее.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:47 | Сообщение # 128
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    3

    И когда разразилась катастрофа, мы никак не были к ней подготовлены.

    Мой рабочий день подходил к концу, и, выглянув в приемную, я увидел, что там сидят только два мальчугана и средних лет мужчина.

    — Следующий, пожалуйста, — сказал я.

    Мужчина встал. У него не было с собой никакого животного. Взглянув на его выдубленное непогодой лицо, я решил, что это работник с какой-нибудь фермы.

    — Мистер Хэрриот? — спросил он, нервно крутя в руках кепку.

    — Да. Чем я могу быть вам полезен?

    Он сглотнул и посмотрел мне прямо в глаза.

    — Кот мой у вас…

    — Что-что?

    — Кот у меня пропал… — Он откашлялся. — Мы прежде жили в Мисдоне, а потом я устроился к мистеру Хорну в Уидерли поля пахать. Вот как мы переехали, кот и пропал. Старый дом пошел искать, я так думаю.

    — Но Уидерли ведь за Бротоном… В тридцати милях отсюда.

    — Это так. Да ведь с кошками не угадаешь.

    — Но почему вы решили, что он у меня?

    Он снова покрутил кепку.

    — У меня тут родственник проживает. Так я от него слышал, что тут один кот по всяким собраниям повадился ходить. Ну я и приехал. Мы же его где только не искали…

    — А скажите, этот ваш кот, как он выглядел? — спросил я.

    — Серый с черным и вроде бы рыжий. Хороший такой кот. И где народ ни соберется, он уж тут как тут.

    Ледяная рука сжала мне сердце.

    — Ну пойдемте ко мне. И мальчики тоже.

    Хелен укладывала уголь в камине.

    — Хелен, — сказал я, — это мистер… Извините, я не знаю, как вас зовут.

    — Гиббонс, Сеп Гиббонс. Крестили меня Септимус, потому что я в семье седьмым был. Вроде бы и нам без Септимуса не обойтись: шестеро-то у нас уже есть. Эти двое — младшенькие.

    Мальчики, явные близнецы лет восьми, глядели на нас серьезно и выжидательно.

    Если бы хоть сердце у меня не так колотилось!

    — Мистер Гиббонс думает, что Оскар — его кот. Он у них потерялся некоторое время назад.

    Моя жена положила совок.

    — А… да-да. — Она постояла, а потом сказала со слабой улыбкой. — Садитесь, пожалуйста. Оскар на кухне. Я его сейчас принесу.

    Через минуту она вернулась с котом на руках. Едва она показалась в дверях, как мальчуганы закричали наперебой:

    — Тигр! Это Тигр! Тигр!

    Лицо их отца словно осветилось изнутри. Он быстро прошел через комнату и нежно провел заскорузлой ладонью по пестрому меху.

    — Здорово, малый! — сказал он и обернулся ко мне с сияющей улыбкой: — Это он, мистер Хэрриот. Он самый. А выглядит-то как!

    — Вы его звали Тигром? — спросил я.

    — Ага, — ответил он радостно. — Из-за рыжих полосок. Это ребята его так прозвали. Просто извелись, как он пропал.

    Тут мальчуганы повалились на пол, а Оскар прыгнул к ним и, восторженно мурлыча, принялся игриво бить их лапами.

    Сеп Гиббонс снова опустился на стул.

    — Вот так он с ними всегда играл. Возились на полу целыми днями. Очень мы без него скучали. Такой кот хороший.

    Я взглянул на обломанные ногти, царапающие кепку, на простое открытое честное лицо одного из тех йоркширских тружеников, которые внушали мне неизменную симпатию и уважение. Работники вроде него получали в те дни тридцать шиллингов в неделю, что яснее ясного подтверждали залатанная куртка, потрескавшиеся, хотя и начищенные, сапоги и одежда мальчиков, которую они явно донашивали после старших братьев.

    Но все трое выглядели чистыми и умытыми; волосы мальчиков были тщательно расчесаны и приглажены. Хорошая семья, подумал я, не зная, что сказать.

    За меня это сказала Хелен:

    — Так что же, мистер Гиббонс! — Тон ее был неестественно бодрым. — Конечно, берите его.

    Он нерешительно спросил:

    — А вы-то как, миссис Хэрриот?

    — Ничего… Он же ваш.

    — Да ведь говорят, раз нашел, так и твои. По закону вроде бы. Мы ведь пришли не затем, чтобы его назад требовать или там…

    — Да-да, конечно. Я понимаю, мистер Гиббонс. Но ведь он у вас вырос, и вы его столько времени искали. Не можем же мы его у вас отнять.

    Он быстро кивнул.

    — Большое вам спасибо. — Он помолчал, сосредоточенно хмурясь, потом нагнулся и подхватил Оскара на руки. — Ну, нам пора, а то опоздаем на восьмичасовой автобус.

    Хелен взяла мордочку Оскара в ладони и несколько секунд смотрела на него. Потом погладила мальчиков по голове.

    — Вы ведь будете о нем хорошо заботиться?

    — Да, миссис, спасибо. Вы не беспокойтесь! — Они поглядели на нее и заулыбались.

    — Я вас провожу, мистер Гиббонс, — сказал я.

    Пока мы спускались по лестнице, я щекотал пушистую скулу, прижимавшуюся к широкому плечу, и в последний раз слушал басистое мурлыканье. В дверях я пожал Гиббонсу руку, и они пошли по улице. На углу они остановились и помахали мне. А я помахал им — мужчине, двум мальчикам и коту, который глядел на меня через плечо прежнего хозяина.

    В ту пору моей жизни я взлетал по лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки, но на этот раз я поднимался по ней, еле волоча ноги, как старик. Горло у меня сжималось, глаза пощипывало.

    Выругав себя сентиментальным дураком, я с облегчением подумал, что Хелен приняла случившееся на редкость хорошо. Ведь она выходила этого кота, горячо к нему привязалась, и, казалось бы, такой непредвиденный удар должен был страшно ее расстроить. Но нет, она вела себя в высшей степени спокойно и разумно. Конечно, с женщинами никогда не угадаешь, но все-таки легче…

    Значит, и мне нужно взять себя в руки. Изобразив на лице подобие бодрой улыбки, я твердым шагом вошел в комнату.

    Хелен сидела, прижав лицо к столу, одной рукой обхватив голову, другую бессильно протянув перед собой. Ее тело сотрясалось от отчаянных рыданий.

    Я впервые видел ее такой и, совершенно растерявшись, забормотал какие-то утешения, но рыдания не стихали.

    Я беспомощно придвинул стул к столу и начал поглаживать ее по голове. Возможно, я и нашел бы что сказать, но только на душе у меня было так же скверно.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:48 | Сообщение # 129
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    4

    Но все проходит. Ведь Оскар жив и не потерялся, убеждали мы друг друга, а просто поселился у добрых людей, которые будут хорошо о нем заботиться. Собственно говоря, он вернулся домой.

    И ведь нам остался наш любимый Сэм. Правда, в первые дни утешения от него было мало: он все время тоскливо обнюхивал место, где прежде лежала подстилка Оскара, а затем опускался на коврик с унылым вздохом.

    А у меня зрел план, который я собирался сообщить Хелен в надлежащую минуту. Примерно месяц спустя после этого рокового вечера мы в мой свободный день поехали в Бротон посмотреть новый фильм. После конца сеанса я поглядел на часы.

    — Еще только восемь. — Сказал я. — Может быть, навестим Оскара?

    Хелен удивленно на меня посмотрела:

    — Ты хочешь поехать в Уидерли?

    — Да. Это же всего пять миль.

    Она нерешительно улыбнулась:

    — Как бы хорошо! Но ты не думаешь, что им будет неприятно?

    — Гиббонсам? Конечно, нет. Так поехали?

    Уидерли — большая деревня, и домик Гиббонса находился в дальнем ее конце, за методистской молельней. Я открыл калитку, и мы прошли по дорожке к двери.

    На мой стук ее отворила невысокая женщина, вытиравшая руки грубым полотенцем.

    — Миссис Гиббонс? — спросил я.

    — Да.

    — А я — Джеймс Хэрриот. И вот моя жена.

    Она ответила мне недоуменным взглядом. Наша фамилия ей явно ничего не сказала.

    — У нас некоторое время жил ваш кот, — добавил я.

    Она вдруг широко улыбнулась и махнула полотенцем.

    — Ну да, конечно! Сеп же мне про вас говорил. Да входите, входите!

    Большая кухня, она же гостиная, красноречиво повествовала о жизни на тридцать шиллингов в неделю с шестью детьми. Видавшая виды мебель, штопаное-перештопаное белье на веревке под самым потолком, прокопченная плита и неописуемый беспорядок.

    Сеп встал со стула у огня, положил газету, снял очки в стальной оправе и потряс нам руки.

    Он усадил Хелен в продавленное кресло.

    — Очень приятно опять с вами свидеться. Я про вас хозяйке частенько рассказывал.

    Его супруга подхватила, вешая полотенце:

    — Верно! А вот теперь я с вами и познакомилась! Сейчас поставлю чайку.

    Она засмеялась и унесла в угол ведро с мутной водой.

    — Вот отстирываю футболки. Мальчишки взяли да и подсунули их мне. Будто у меня других дел нет!

    Пока она наливала воду в чайник, я украдкой оглядывал кухню и Хелен тоже косилась по сторонам. Но тщетно. Никаких признаков кота обнаружить нам не удавалось. Неужели он опять сбежал? С нарастающей тревогой и растерянностью я вдруг сообразил, что мой заветный план может привести к совсем обратным результатам. Но коснуться жгучей темы я решился, только когда чай был заварен и разлит по чашкам.

    — А как… — спросил я робко, — как поживает… э… Тигр?

    — Лучше некуда, — бодро ответила миссис Гиббонс и взглянула на часы, украшавшие каминную полку. — Он вот-вот вернется, тогда сами посмотрите.

    Не успела она договорить, как Сеп поднял палец:

    — По-моему, уже заявился.

    Он направился к двери, открыл ее, и наш Оскар переступил порог со всем своим величавым изяществом. Увидев Хелен, он мигом вспрыгнул ей на колени. Она радостно вскрикнула, поставила чашку и принялась гладить пестрый мех, а кот под ее ладонью выгнул спину и кухню огласило знакомое мурлыканье.

    — Он меня узнал! — шептала Хелен. — Он меня узнал!

    Сеп радостно закивал.

    — А как же! Вы ведь его вызволили из беды. Он вас никогда не забудет. И мы тоже, верно, мать?

    — Да уж само собой, миссис Хэрриот, — ответила его жена, намазывая маслом ломтик имбирной коврижки. — Вы же такое доброе дело для нас сделали! Обязательно к нам заглядывайте, как еще будете в наших краях.

    — Спасибо, — ответил я. — Непременно. Мы часто бываем в Бротоне.

    Я нагнулся, почесал Оскару шею и опять обернулся к миссис Гиббонс:

    — Кстати, ведь уже десятый час. Где он пропадал весь вечер?

    Она перестала намазывать коврижку и уставилась в одну точку:

    — Погодите, дайте сообразить. Нынче же четверг, верно? Значит, йогой занимался, не иначе.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:49 | Сообщение # 130
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    Борис и кошачья община мисс Бонд

    — Я тружусь на кошек!

    Так представилась миссис Бонд, когда я в первый раз приехал по ее вызову, и, крепко пожав мне руку, вызывающе выставила подбородок, словно в ожидании возражений. Была она крупной женщиной с волевым скуластым лицом, во всех отношениях внушительной, но и в любом случае я не подумал бы с ней спорить, а потому ограничился одобрительным кивком, как будто все понял и со всем согласился. Затем я вошел следом за ней в дом.

    Я сразу постиг смысл этой загадочной фразы. В обширной кухне, она же гостиная, царствовали кошки. Кошки восседали на диванах и стульях и каскадами сыпались с них, кошки рядами располагались на подоконниках, а в самой их гуще маленький мистер Бонд, бледный, с клочковатыми усами, сосредоточенно читал газету.

    Со временем эта картина превратилась в привычную. Среди четвероногих владельцев кухни несомненно было много нехолощеных котов — во всяком случае, воздух благоухал их особым запахом, резким и душным, заглушавшим даже сомнительные ароматы, которые вместе с паром поднимались от больших кастрюль с неведомой кошачьей пищей, бурливших на плите. И неизменный мистер Бонд, неизменно без пиджака, с неизменной газетой в руках — крохотный одинокий островок в море кошек.

    Да, конечно, я слышал про Бондов: лондонцы, по неизвестным причинам удалившиеся на покой в северный Йоркшир. По слухам «деньги у них водились» — во всяком случае, они купили старый дом на окраине Дарроуби, где довольствовались обществом друг друга — и кошек. Мне говорили, что миссис Бонд завела привычку подбирать бродяжек, кормить их и предоставлять им постоянный кров, если они того хотели, а потому я заранее проникся к ней симпатией: сколько раз я воочию убеждался, как тяжело приходится злополучному кошачьему племени, законной игрушке активной жестокости, жертве всех видов бездушия. Кошек стреляли, швыряли в них, чем ни попадя, травили для развлечения собаками.

    В тот первый раз моим пациентом оказался полувзрослый котенок — бело-черный комочек, в паническом ужасе скорчившийся в углу.

    — Он из внешних, — прогремела миссис Бонд.

    — Из внешних?

    — Ну да. Все эти тут — внутренние кошки. Но есть много совсем диких, которые в дом ни за что не идут. Конечно, я их кормлю, но внутрь их не удается взять, только когда они заболевают.

    — Ах, так!

    — Ну и намучилась я, пока его ловила! Мне очень его глаза не нравятся. Они словно кожицей зарастают. Ну да вы, наверное, сумеете ему помочь. Кстати, зовут его Джордж.

    — Джордж? А… да-да. — Я осторожно приблизился к котенку, который выпустил когти и зашипел на меня. Я преграждал ему выход из угла, не то он ускользнул бы со скоростью света.

    Но вот как его осмотреть? Я обернулся к миссис Бонд.

    — Не могли бы вы мне дать какую-нибудь старую простыню? Прокладку с гладильной доски, например? Чтобы завернуть его.

    — Завернуть? — В голосе миссис Бонд слышалось большое сомнение, но она ушла в соседнюю комнату и вернулась с рваной хлопчатобумажной простынкой, отлично подходившей для моей цели.

    Я убрал со стола всевозможные блюдечки, книги о кошках, лекарства для кошек, расстелил на нем простынку и вернулся к своему пациенту. В подобных случаях спешить никак нельзя, и я пять минут нежно ворковал и выпевал «кис кис, кис-кис», продвигая руку все ближе и ближе. Когда я уже мог бы почесать Джорджа за ушком, я молниеносно схватил его за шкирку и, не обращая внимания на возмущенное шипение и бьющие по воздуху когтистые лапки, вернулся с ним к столу, прижал к простынке и приступил к пеленанию.

    Когда кошка свирепо обороняется, иного способа справиться с ней нет, и, хотя не мне это говорить, пеленать их я научился не без изящества. Цель заключается в том, чтобы превратить пациента в тугой аккуратный сверточек, оставив открытой ту часть его организма, которой предстоит заняться — например, поврежденную лапу, или хвост, или (как в данном случае) голову. Мне кажется, миссис Бонд безоговорочно в меня уверовала именно в ту минуту, когда увидела, как я быстро и ловко закатал котенка в простыню, так что через считанные секунды он превратился в плотный матерчатый кокон, из которого торчала только черно-белая мордочка. Теперь Джордж был в полной моей власти и не мог оказать мне никакого сопротивления.

    Я, как уже не раз намекалось, немножко горжусь этим своим талантом, и даже сейчас кто-нибудь из моих коллег нет-нет, да и скажет — «Пусть старик Хэрриот особенно звезд с неба не хватает, но уж кошек он пеленает мастерски!»

    Выяснилось, что никакой кожицей глаза Джорджа не зарастали — этого вообще никогда не бывает.

    — У него паралич третьего века, миссис Бонд. У животных есть такая пленка, которая быстро скользит по глазному яблоку, оберегая его от повреждений. У этого котенка веко назад не ушло — возможно, потому, что он очень истощен. Не исключено, что он недавно перенес легкую форму кошачьего гриппа — во всяком случае, организм у него заметно ослаблен. Я сделаю ему инъекцию витаминов и оставлю порошки подмешивать ему в корм, если вам удастся оставить его в доме на несколько дней. Через неделю, самое большее две, он должен совсем поправиться.

    Джордж был в полной ярости, но кокон надежно мешал ему дать ей волю, и инъекция не вызвала никаких затруднений. На чем мой первый визит к подопечным миссис Бонд и завершился.

    Но дорожка была проторена. Симпатия, сразу же установившаяся между нами, окончательно укрепилась, так как я всегда поспешал на помощь ее любимцам, не жалея времени: заползал на животе под поленницу в сарае, чтобы добраться до внешних кошек, сманивал их на землю с деревьев, упорно гонялся за ними по кустам. Но мое усердие достаточно вознаграждалось — во всяком случае, с моей точки зрения.

    Чего стоили, например, одни клички, которые она давала своим кошкам! Верная своему лондонскому прошлому, десяток-полтора котов она нарекла именами игроков гремевшей тогда футбольной команды «Арсенал»: Эдди Хапгуд, Клифф Бастин, Тед Дрейк, Уилф Коппинг… Но одну промашку она допустила: Алекс Джеймс трижды в год регулярно рожал котят.

    А ее манера звать их домой? Впервые я стал свидетелем этой процедуры в тихий летний вечер. Две кошки, которых миссис Бонд хотела мне показать, пребывали где-то в саду. Следом за ней я вышел на заднее крыльцо. Она остановилась на верхней ступеньке, скрестила руки на груди, закрыла глаза и завела мелодичным контральто:

    — Бейтс, Бейтс, Бейтс, Бе-ейтс! — Нет, она по-настоящему пела, благоговейно, хотя и несколько монотонно, если не считать восхитительной маленькой трели в «Бе-ейтс!» Затем она вновь набрала побольше воздуху в свою обширную грудную клетку, словно оперная примадонна, и опять прозвучало полное чувств:

    — Бейтс, Бейтс, Бейтс, Бе-ейтс!

    И это заклинание подействовало — из-за лаврового куста рысцой появился Бейтс-кот. Ну, а дальше? Я с интересом следил за миссис Бонд. Она приняла прежнюю позу, глубоко вздохнула, закрыла глаза и с легкой нежной улыбкой запела:

    — Семь-По-Три, Семь-По-Три, Семь-По-Три-и-и!

    Мелодия была той же, что и для Бейтса, с точно такой же прозрачной трелью в конце. Однако зов ее на этот раз долго оставался тщетным, и она повторяла его снова и снова. Мелодичные звуки словно повисали в тишине безветренного вечера, и казалось, что это муэдзин созывает правоверных на молитву.

    В конце концов ее настойчивость увенчалась успехом, и толстая трехцветная кошка виновато проскользнула по стене в дом.

    — Извините, миссис Бонд, но я не совсем уловил, как, собственно, зовут эту кошку?

    — Семь-По-Три? — она задумчиво улыбнулась. — Она такая прелесть! Видите ли, она семь раз подряд рожала по три котенка, вот я и подумала, что такое имя ей подойдет. Как по-вашему?

    — Да-да, бесспорно! Великолепное имя, ну просто великолепное!

    Моя симпатия к миссис Бонд укрепилась еще больше, когда я заметил, как ее заботит моя безопасность. Черта довольно редкая у владельцев домашних животных, а потому я ее особенно ценю. Мне вспоминается тренер скаковых лошадей, с испугом ощупывающий путо своего питомца, только что могучим ударом копыта вышвырнувшего меня из стойла, — уж не повредил ли он ногу? И маленькая старушка, казавшаяся совсем крохотной рядом с ощетинившейся, оскалившей зубы немецкой овчаркой, — и ее слова: «Будьте с ним поласковее! Боюсь вы сделаете ему больно, а он такой впечатлительный!» И фермер, угрюмо буркнувший после тяжелейшего отела, который сократил мне жизнь по крайней мере на два года: «Совсем вы корову замучили, молодой человек!»

    Миссис Бонд была другой. Она встречала меня в дверях и сразу вручала кожаные перчатки с огромными раструбами, чтобы уберечь мои руки от царапин, — от такой предусмотрительной заботливости на душе становилось удивительно легко. Этот ритуал прочно вошел в мою жизнь: я иду по садовой дорожке, а вокруг бесчисленные внешние кошки посверкивают глазами, юркают в кусты; затем мне торжественно вручаются перчатки с раструбом, и я вступаю в благоуханную кухню, где в пушистом вихре внутренних кошек почти невозможно разглядеть мистера Бонда и его газету. Мне так и не удалось выяснить, как мистер Бонд относился к кошкам, — собственно говоря, я не помню, чтобы он хотя бы раз открыл рот, — но у меня сложилось впечатление, что он их как бы вовсе не замечал.

    Перчатки были большим подспорьем, а иногда и подлинным спасением. Когда, например, недомогал Борис, иссиня-черный внешний кот, настоящий великан и мой bete noire[1] во всех смыслах этого выражения. Про себя я был твердо убежден, что он сбежал из какого-то зоопарка. Ни до ни после мне не доводилось видеть домашних кошек такой неуемной свирепости и с такими буграми литых мышц. Нет, конечно, в нем крылось что-то от пантеры.

    Его появление в кошачьей колонии было для нее подлинным бедствием. Я редко испытываю неприязнь к животным. Если они бросаются на людей, то лишь под воздействием панического страха. Но только не Борис! Это был злобный тиран — и я начал навещать миссис Бонд гораздо чаще из-за его привычки задавать таску своим единоплеменникам. Я без конца зашивал разорванные уши и накладывал повязки на располосованные бока.

    Помериться силами нам довелось довольно быстро. Миссис Бонд хотела, чтобы я дал ему дозу глистогонного, и я уже держал наготове зажатую пинцетом маленькую таблетку. Сам толком не знаю, как мне удалось его схватить, но я все-таки взгромоздил Бориса на стол и перепеленал его с поистине космической быстротой, слой за слоем навертывая на него плотное полотно. На несколько секунд я уверовал, что сумел с ним совладать — он уже не вырывался, а только жег меня полным ненависти взглядом больших сверкающих глаз. Но едва я сунул пинцет ему в рот, как он злобно укусил инструмент, и я услышал треск материи, рвущейся изнутри под рывками могучих когтей. Все кончилось в один момент. Из кокона высунулась длинная нога и полоснула меня по кисти. Я невольно чуть разжал пальцы, стискивающие черную шею, Борис тотчас впился зубами в подушечку ладони сквозь кожаную перчатку — и был таков. А я, окаменев, тупо уставился на зажатый в пинцете обломок таблетки, на свою окровавленную ладонь и бесформенные лохмотья, в которые превратилась крепкая минуту назад простыня. С тех пор Борис смотрел на меня с омерзением, как, впрочем, и я на него.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:50 | Сообщение # 131
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    * * *

    Но это было одно из маленьких облачков, лишь кое-где пятнавших ясное небо. Мои визиты к миссис Бонд продолжали меня радовать, и жизнь текла тихо и безмятежно, если не считать поддразнивания моих коллег, отказавшихся понять, с какой стати я так охотно трачу массу времени на орду кошек. Это отвечало их общей позиции: Зигфрид относился подозрительно к людям, заводящим домашних любимцев. Он не понимал их и проповедовал свою точку зрения всем, кто соглашался слушать. Сам он, правда, держал пять собак и двух кошек. Собаки разъезжали с ним в машине повсюду, и он собственноручно каждый день кормил их и кошек, никому не доверяя эту обязанность. Вечером, когда он устраивался в кресле у огня, вся семерка располагалась возле его ног. Он и по сей день столь же страстно восстает против содержания животных в доме, хотя, когда он садится в машину, его бывает трудно различить среди машущих собачьих хвостов нового поколения, а кошек у него заметно больше двух, к тому же он обзавелся несколькими аквариумами с тропическими рыбками и парочкой змей.

    Тристан лишь раз наблюдал меня в действии у миссис Бонд. Он вошел в операционную, когда я вынимал из шкафчика длинные пинцеты.

    — Что-нибудь любопытное, Джим?

    — Да нет. У одного из бондовских котов в зубах застряла кость.

    Тристан обратил на меня задумчивый взор.

    — Пожалуй, я съезжу с тобой. Давно не имел дела с кошками.

    Мы уже шли по саду к кошачьему общежитию, как вдруг меня охватило смущение. Мои прекрасные отношения с миссис Бонд объяснялись, в частности, бережной внимательностью, с какой я относился к ее питомцам. Даже с самыми одичалыми и злобными я неизменно был ласков, терпелив и участлив. Причем без малейшего притворства. Меня искренне заботило их здоровье. Тем не менее я испугался, как отнесется Тристан к такому пестованию котов и кошек?

    Миссис Бонд, выйдя на крыльцо, мгновенно оценила ситуацию, и встретила нас с двумя парами кожаных перчаток. Тристан взял предложенную ему пару с некоторым удивлением, но поблагодарил хозяйку с обаятельнейшей из своих улыбок. Удивление его еще возросло, когда он вошел на кухню, понюхал тамошний ароматный воздух и обозрел четвероногих ее обитателей, захвативших почти все свободное пространство.

    — Мистер Хэрриот, боюсь, кость застряла в зубах у Бориса, — виновато сказала миссис Бонд.

    — У Бориса! — Я даже поперхнулся. — Но как мы его изловим?

    — А я его перехитрила! — ответила она скромно. — Мне удалось заманить его в кошачью корзину на его любимую рыбку.

    Тристан положил ладонь на большую плетеную корзину, стоявшую посредине стола.

    — Так он здесь? — спросил он небрежно, открыл запор и откинул крышку.

    Примерно треть секунды скорченный зверь внутри и Тристан снаружи мерились напряженными взглядами, а затем глянцевая черная бомба бесшумно взвилась из корзины и пронеслась на верх высокого буфета мимо левого уха своего освободителя.

    — Черт! — сказал Тристан. — Что это такое?

    — Это, — ответил я, — был Борис. И теперь мы будем его опять ловить.

    Я взобрался на стул, медленно завел руку на верх буфета и самым своим обольстительным тоном заворковал «кис-кис кис-кис».

    Через минуту Тристана осенила блестящая мысль: он внезапно взмыл в воздух и ухватил Бориса за хвост. Но лишь на миг. Могучий кот сразу вырвался и вихрем понесся по кухне — по шкафам, шкафчикам, занавескам, круг за кругом, точно мотоциклист на вертикальной стене.

    Тристан занял стратегическую позицию и, когда Борис пролетал мимо, попытался ухватить его рукой в кожаной перчатке.

    — А, чертов кот! Улизнул! — огорченно крикнул он. — Но сейчас я его!.. Ну, что, черный олух… Черт! Никак его не ухватишь.

    Смирные внутренние кошки, напуганные не только летящими на пол мисками, сковородками и консервами, но и воплями, и прыжками Тристана, в свою очередь заметались по кухне, сбрасывая на пол, что не успел сбросить Борис. Шум и суматоха достигли такого предела, что даже мистер Бонд заметил, что в кухне что-то происходит. Во всяком случае, он на секунду поднял голову, с легким недоумением взглянул на пушистую метель вокруг и снова погрузился в газету.

    Тристан, раскрасневшийся от охотничьего азарта и усилий, вошел во вкус, и я весь внутренне съежился, когда он восторженно скомандовал:

    — Гони его, Джим! Уж теперь сукин сын от меня не уйдет!

    Бориса мы так и не поймали и предоставили кости самой выбираться из его зубов, а потому с точки зрения ветеринарии этот визит назвать успешным никак нельзя. Но Тристан, когда мы сели в машину, блаженно улыбнулся.

    — Ну, было дело! А мне, Джим, и в голову не приходило, что ты так развлекаешься со своими кисками.

    Однако миссис Бонд, когда я в следующий раз ее увидел, отнеслась к происшедшему без всякого восторга.

    — Мистер Хэрриот, — сказала она, — может быть, вы больше не будете привозить сюда этого молодого человека?

    Олли и Жулька. Два котенка, которые пришли и остались

    — Погляди, Джим! Бродячая кошка. Я никогда ее прежде не видела. — Хелен, оторвавшись от посуды, которую мыла, указала в окно.

    Наш новый дом в Ханнерли стоял на склоне, и сразу за окном тянулась опорная стенка, а за ней травянистый откос поднимался к кустам у дровяного сарая шагах в двадцати от дома. Из кустов пугливо выглядывала тощая кошечка. К ней жались два крохотных котенка.

    — Ты права, — сказал я. — Бродячая киска с семейством ищет чем поживиться.

    Хелен поставила на верх опорной стенки миску с мясными обрезками и молоком, а сама ушла в дом. Несколько минут кошка-мать оставалась в кустах, потом осторожно подобралась к миске, набрала в рот еды и вернулась к котятам.

    Набег этот она повторила несколько раз, но едва котята попробовали последовать за ней, она молниеносно ударила их лапой — назад!

    Мы завороженно следили, как тощая изголодавшаяся мать сначала накормила детенышей, прежде чем сама проглотила хоть кусок. Когда миска опустела, мы тихонько открыли заднюю дверь, но, чуть только заметив нас, кошка и котята ускользнули вверх по склону.

    — Откуда они взялись? — спросила Хелен.

    Я пожал плечами.

    — Бог знает! Тут много пустынных мест. Возможно, они прошли мили и мили. Но вообще-то кошка не похожа на бездомную. Повадки у нее по-настоящему дикие.

    — Да, — кивнула Хелен. — У нее такой вид, словно она никогда не жила в доме, никогда не имела дела с людьми. Я слышала, что есть такие одичавшие кошки. Наверное, и подошла к дому только из-за котят.

    — Согласен, — ответил я, и мы вернулись на кухню. — Ну, во всяком случае, они хотя бы наелись. Думаю, больше мы их не увидим.

    Но я ошибся. Два дня спустя троица вернулась и жадно уставилась из кустов на кухонное окно. Хелен снова выставила миску, и кошка-мать снова яростно запретила своим малышам выходить из кустов, а наевшись, они снова убежали, едва мы попытались подойти. На следующее утро они появились опять, и Хелен сказала с улыбкой:

    — По-моему, нас приняли в семью.

    И действительно, троица обосновалась в сарае, и через один-два дня кошка-мать разрешила котятам спускаться к миске, старательно их оберегая. Они были еще совсем маленькими — не старше полутора месяцев. Один был черно-белый, другой — черепахового окраса. Хелен кормила их две недели, но они все так же никого к себе не подпускали. Потом как-то утром, когда я собрался ехать по вызовам, она позвала меня на кухню и указала на окно.

    — Посмотри-ка!

    Я посмотрел и увидел в кустах обоих котят на их обычном месте, но матери с ними не было.

    — Странно! — сказал я. — Прежде она никогда их одних не оставляла.

    Котята поели, и я попытался проследить за ними, но они сразу исчезли в густой траве. Я обыскал весь луг, но не нашел ни их, ни кошки.

    Ее мы больше так и не увидели. Хелен очень расстроилась.

    — Ну что могло с ней случиться? — пробормотала она несколько дней спустя, когда котята завтракали.

    — Да что угодно! — ответил я. — Боюсь, смертность среди бездомных кошек очень высока. Ее могла сбить машина или приключилась еще какая-нибудь беда. Но мы этого, наверное, никогда не узнаем.

    Хелен посмотрела на котят, бок о бок припавших к миске.

    — А не могла она просто их бросить, как по-твоему?

    — Не исключено. Она была заботливой матерью и, мне кажется, искала для них надежный приют. Она не уходила, пока не убедилась, что они сами могут о себе позаботиться, и тогда вернулась к обычному образу жизни. Она ведь по-настоящему дикая.

    Ее судьба так и осталась тайной, но одно было ясно: котята никуда уходить не собирались. И еще было ясно, что домашними они не будут никогда. Как мы ни пытались, они не позволяли дотронуться до себя, и все усилия заманить их в дом были тщетными.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:50 | Сообщение # 132
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    * * *

    Как-то утром лил дождь, и котята, сидевшие на стенке в ожидании завтрака, совсем вымокли, а глаза у них щурились от косых струй.

    — Бедняжки! — сказала Хелен, выглянув в окно. — Просто смотреть страшно. Мокрые, замерзшие. Нет, надо их забрать в дом!

    — Но как? Мы же уже все перепробовали.

    — Я знаю. Но надо попытаться. Может, им захочется укрыться от дождя.

    Мы намяли в миску сырой рыбы — неотразимое кошачье лакомство. Я дал котятам понюхать — они сразу встрепенулись, — а потом поставил миску за порогом внутри двери и ушел на кухню. Однако они все так же сидели на стенке под ливнем, не спускали глаз с рыбы и не желали войти в дверь. Явно для них это было нечто немыслимое.

    — Ну ладно, ваша взяла! — буркнул я и поставил миску на стенку, где она тут же была атакована.

    Я смотрел на котят, чувствуя себя бессильным. Вдруг из-за угла дома вышел Херберт Платт, местный мусорщик. Котята тут же улепетнули, а Херберт засмеялся.

    — Так вы их привечаете! Корм что надо.

    — Да, но они даже за ним в дом не идут.

    — Ага! — Он снова засмеялся. — И не пойдут. Я их семейку много лет знаю. Всех ихних предков. Мамашу видел, когда та сюда только пришла. Прежде-то она жила за холмом на земле старой миссис Кейли. И ее мать тоже помню — она на ферме Билли Тейта крутилась. Я их семейку не один десяток лет знаю.

    — Неужели?

    — Право слово. И ни разу не видал, чтоб хоть одна в дом вошла. Дикие они. Как есть дикие.

    — Спасибо, Херберт. Теперь понятно.

    Он улыбнулся и ухватил мусорный бак.

    — Ну я поехал. Пусть себе доедают рыбку.

    — Вот так, Хелен, — сказал я. — Все ясно. В доме они жить никогда не будут, но зато устроить их поудобнее можно.

    Сооружение, которое мы называли дровяным сараем и где я настелил для них соломы, на самом деле представляло собой крышу, подпираемую тремя стенами из досок, далеко отстоящих друг от друга. Четвертая стена отсутствовала вовсе. Там всегда гулял ветер, отлично подсушивая дрова, но не способствуя уюту. Не жилище, а одни сквозняки.

    Я поднялся по склону и приколотил к доскам лист фанеры, затем соорудил вокруг соломенного ложа заслоны из поленьев и выпрямился, слегка отдуваясь.

    — Ну вот, — сказал я. — Теперь у них есть удобное гнездышко.

    Хелен согласно кивнула и тут же внесла улучшение. К фанере приставила открытый ящик с подушками внутри.

    — Это получше соломы. В ящике будет тепло и уютно.

    Я потер руки.

    — Отлично. Теперь в ненастье можно не волноваться за них. То-то они обрадуются!

    С этого момента котята подвергли сарай полному бойкоту. Они все еще ежедневно приходили подзакусить, но мы ни разу не видели, чтобы они хотя бы подошли к своему недавнему обиталищу.

    — Просто им непривычно, — предположила Хелен.

    — Х-м-м… — Я снова взглянул на ящик с подушками в центре дровяного заслона. — Либо это, либо им он не нравится.

    Мы выждали несколько дней, печально гадая, где теперь спят котята, а затем сдались. Я поднялся в сарай и разобрал поленья. И сейчас же туда заглянули котята. Они потолкались возле ящика, обнюхали его и ушли.

    — Боюсь, твой ящик их тоже не прельщает, — проворчал я, стоя рядом с Хелен у нашего наблюдательного поста.

    Хелен страдальчески сморщилась.

    — Глупенькие! Он же для них идеален.

    А через два дня, в течение которых сарай пустовал, я увидел, что она грустно спускается по склону с подушками под мышкой и пустым ящиком в руке.

    Не прошло и нескольких часов, как котята явились в сарай и на этот раз, видимо, нашли в нем все по своему вкусу. Фанера их не смутила, и они счастливо свернулись на соломе. Наша попытка создать кошачий гранд-отель потерпела полную неудачу.

    Только тут я сообразил, что они опасаются замкнутых уголков, откуда нет пути для отступления. Лежа на соломенной подстилке, они видели вокруг все и при малейшем намеке на опасность могли ускользнуть через любую щель между досками.

    — Ладно, ребятки, — сказал я, — как вам угодно. Но я намерен узнать о вас побольше.

    Хелен вынесла корм, а я выждал, пока все их внимание не сосредоточилось на миске, подкрался и накрыл обоих рыболовным сачком. После некоторой борьбы удалось установить их пол — черепаховый оказался кошкой, а черно-белый — котом.

    — Чудесно! — сказала Хелен. — Я буду называть их Олли и Жулька.

    — Но почему Олли?

    — Право, не знаю. Просто он вылитый Олли, и мне нравится это имя.

    — Ах так! Ну а Жулька?

    — Сокращение от Рыжульки.

    — Но она же не рыжая, а черепаховая!

    — Но ведь с рыжиной.

    Я оставил эту тему.

    Котята быстро росли, и мой ветеринарный склад ума вскоре понудил меня принять твердое решение: обоих необходимо стерилизовать. И вот тут-то я впервые столкнулся с проблемой, которая еще много лет продолжала доставлять мне немало хлопот. Как оказать ветеринарную помощь животным, до которых даже дотронуться не удается?

    В первый раз, когда они были полувзрослыми, особых сложностей не возникло. Снова я подкрался с сачком, пока они ели, и кое-как водворил в кошачью клетку, откуда они глядели на меня глазами, полными ужаса и, как мне почудилось, горького упрека.

    В операционной, когда мы с Зигфридом вынимали их по очереди из клетки, чтобы сделать инъекцию снотворного внутривенно, меня поразило, что справиться с ними оказалось относительно легко, хотя они впервые очутились в тесном замкнутом пространстве и были охвачены паническим ужасом, еще усугубившимся из-за бесцеремонных прикосновений человеческих рук. Многие наши пациенты, принадлежащие к кошачьему племени, бешено защищались, пока их не удавалось усыпить, а таким оружием, как когти и зубы, кошки наносят нешуточные раны. Однако Олли и Жулька, хотя и отчаянно вырывались, даже не пробовали кусаться и не выпускали когтей.

    — Эти малышки напуганы до смерти, — заметил Зигфрид, — но ведут себя очень кротко. Интересно, все дикие кошки такие?

    Оперируя, я испытывал странное чувство, глядя на спящую парочку. Это же мои кошки, а я лишь в первый раз могу их трогать сколько душе угодно, рассмотреть повнимательнее, оценить красоту их шерсти и окраса.

    Когда они очнулись, я отвез их домой и выпустил из клетки. Они стремглав бросились в свой сарай. Как обычно бывает после таких легких операций, они сразу же почувствовали себя нормально, однако обо мне явно сохранили самые неприятные воспоминания. Когда Хелен кормила их, они подходили к ней совсем близко, но, заметив меня, сразу пускались наутек. Все мои попытки изловить Жульку, чтобы снять крохотный шов, оказались бесплодными. Шов так и остался при ней, а я понял, что за Хэрриотом прочно утвердилось амплуа злодея, который, только зазевайся, сразу сграбастает и запихнет в проволочную клетку.

    Вскоре стало ясно, что и дальше так будет. Шли месяцы, Хелен пичкала их всякими деликатесами, так что они превратились в роскошных пушистых кошек и, когда она выходила из задней двери, выгибая спины шествовали ей навстречу по верху стенки. Но стоило мне высунуть из этой двери хоть кончик носа, как они мгновенно исчезали. Я был пугалом, что меня огорчало, так как я вообще люблю кошек, а к этим привязался по-настоящему. Наконец настал день, когда Хелен было разрешено легонько их гладить, пока они питались, и мне стало совсем обидно.

    Обычно они спали в дровяном сарае, но время от времени отправлялись куда-то на несколько суток, предоставляя нам гадать, то ли они нас вовсе бросили, то ли приключилась какая-то беда. Когда они возвращались, Хелен кричала радостно:

    — Они вернулись, Джим! Вернулись!

    Олли и Жулька прочно вошли в нашу жизнь.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:51 | Сообщение # 133
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    * * *

    Лето сменилось осенью, а когда настала суровая йоркширская зима, мы только поражались их закаленности. Нам было стыдно смотреть из теплой кухни, как они в мороз посиживают на снегу, но и самая лютая стужа не могла загнать кошек в дом. Тепло и уют их не манили.

    В ясную погоду мы получали массу удовольствия, просто наблюдая за ними. Внутренность сарая была хорошо видна из кухни, и возможность следить за их веселыми играми доставляла нам немало радости. Они были такими неразлучными друзьями! Часами вылизывали шерсть друг другу или затевали шутливую возню. А по ночам мы различали два пушистых клубка, свернувшихся рядом на соломе.

    Потом настало время, когда мы решили, что всему пришел конец. Кошки по обыкновению куда-то исчезли; дни шли за днями, а они все не возвращались, и наша тревога росла. Каждое утро Хелен начинала с того, что звала их: «Олли! Жулька!». Прежде они немедленно прибегали на ее голос, но теперь верх стенки оставался пустым. Миновала неделя, вторая, и мы почти потеряли надежду.

    Свой свободный день мы, как всегда, провели в Бротоне, но не успели вернуться, как Хелен бросилась к кухонному окну. Кошки знали наше расписание и в такие вечера всегда ждали ее, но на этот раз они не сидели на стенке и не прибежали из сарая.

    — Джим, они навсегда ушли, как ты думаешь? — спросила Хелен.

    Я пожал плечами.

    — Вроде бы. Помнишь, старик Херберт говорил, что все их предки бродяжничали. Возможно, они по натуре кочевники и отправились на поиски новых мест.

    — Мне не верится, — грустно сказала Хелен. — По-моему, им тут жилось очень хорошо. Только бы с ними ничего плохого не случилось!

    Она принялась печально разбирать свои покупки и весь вечер почти не разговаривала. Я пытался подбодрить ее, но тщетно, тем более что и сам загрустил.

    Как ни странно, на следующее же утро я услышал обычный возглас Хелен, но на этот раз радости в нем не прозвучало.

    Она вбежала в гостиную.

    — Они вернулись, Джим, — произнесла она прерывистым голосом, — но, по-моему, они умирают!

    — Что? О чем ты говоришь?

    Я кинулся в кухню следом за ней и посмотрел в окно. Кошки сидели на стенке в нескольких шагах от него. Из их почти слипшихся глаз текла мутная жижица, как и из ноздрей, а изо рта капала слюна. Они кашляли и чихали, содрогаясь всем телом.

    В этих тощих костлявых существах невозможно было узнать наших вальяжных любимцев, а вдобавок пронизывающий восточный ветер теребил их шерсть, мешал хоть чуть-чуть приоткрыть глаза и делал их положение еще более жалким.

    Хелен распахнула заднюю дверь.

    — Олли, Жулька, — позвала она ласково, — что с вами случилось?

    И тут произошло невероятное. При звуке ее голоса кошки неуклюже спрыгнули со стенки и без колебаний вошли в дверь. Впервые они переступили наш порог.

    — Ты только посмотри! — вскрикнула Хелен. — Даже не верится. Значит, они действительно очень больны. Но чем, Джим? Они отравились?

    — Нет. — Я отрицательно покачал головой. — Кошачий грипп.

    — Ты так сразу определил?

    — Ну да. Классическая картина.

    — И они умрут?

    Я потер подбородок.

    — Не думаю. — Хотелось успокоить ее, но меня грызло сомнение. Вирусный ринотрахеит у кошек к летальному исходу приводит не очень часто, но тяжелые случаи могут завершиться гибелью животного, а этот случай, вне всяких сомнений, был очень тяжелым. — Как бы то ни было, Хелен, закрой дверь, и поглядим, позволят ли они мне произвести осмотр.

    Но заметив, что дверь закрывается, Олли с Жулькой стремглав выскочили наружу.

    — Открой ее! — воскликнул я, и после некоторого колебания кошки вернулись в кухню.

    Я уставился на них в изумлении.

    — Только подумать! Они пришли не для того, чтобы укрыться от непогоды, а чтобы получить помощь!

    Именно так. Они сидели бок о бок и ждали, чтобы мы им помогли.

    — Вопрос в том, — сказал я, — подпустят ли они к себе своего заклятого врага? Лучше оставить дверь открытой, чтобы они не почувствовали, что им что-то угрожает.

    Медленно и осторожно я приблизился к ним почти вплотную, но они не шелохнулись. Словно во сне, я взял и осмотрел одно обмякшее покорное существо, потом другое.

    Хелен нежно их гладила, пока я бегал к машине за нужными лекарствами. Я измерил им температуру, у обоих она была 40 градусов, то есть вполне типичной. Затем я сделал инъекцию окситетрациклина — антибиотика, который всегда применял при вторичной бактериальной инфекции, следующей за первоначальной — вирусной. Еще я сделал инъекцию витаминов, очистил глаза от гноя, а ноздри — от слизи ватными тампончиками и обработал их мазью с антибиотиками. И все это время поражался тому, что беспрепятственно подвергаю всем этим манипуляциям покорные создания, которых прежде коснуться не мог, если не считать той операции, проведенной под анестезией.

    Закончив, я решил, что их никак нельзя выставлять наружу под этот свирепый ветер. И, взяв на руки, сунул себе под мышки.

    — Хелен, — сказал я, — попробуем еще раз. Закрой дверь, но поосторожнее.

    Она взялась за ручку и очень медленно начала закрывать дверь, но тут же обе кошки рванулись, как две развернувшиеся пружины, оттолкнулись от меня и вылетели наружу. Мы беспомощно смотрели им вслед.

    — Поразительно! — пробормотал я. — Совсем больны и все-таки не терпят замкнутого пространства.

    — Но как они выдержат там? — Хелен чуть не плакала. — Им же необходимо тепло. Они хотя бы останутся здесь? Или снова уйдут?

    — Не знаю. — Я посмотрел в пустой сад. — Но нам следует понять, что они находятся в привычных условиях и закалены. Думаю, они не уйдут.

    Я оказался прав. Утром они опять сидели под окном, зажмурив глаза от ветра, а мордочки — все в потеках слизи и гноя.

    Снова Хелен отворила дверь, и снова они спокойно вошли и без сопротивления терпели, пока я делал им инъекции, прочищал глаза и ноздри, проверял, нет ли язв в ротовой полости, и обращался с ними, как с потомственными домашними кошками.

    Так повторялось всю неделю. Из глаз и ноздрей у них текло даже сильнее, мучительный кашель словно не ослабевал, и я уже почти утратил надежду, как вдруг они начали понемножку есть и — ободряющий признак! — уже не так охотно входили в дом.

    А когда все-таки входили, то опасливо напрягались, едва я брал их в руки, и под конец вообще перестали подпускать меня. До выздоровления было еще далеко, так что пришлось подмешивать им в корм растворимые порошки окситетрациклина.

    Погода стала даже еще хуже, ветер нес мелкие колючие снежинки, и все-таки настал день, когда они не пожелали войти в дом, и мы смотрели в окно, как они едят, — во всяком случае, я знал, что с каждым глотком они получают целительную дозу антибиотика.

    Продолжая это дистанционное лечение, я со своего наблюдательного поста с удовольствием замечал, что кашляют они все реже, из глаз и ноздрей течет все меньше и выглядят они уже не такими тощими.
    * * *

    Мартовское утро выдалось солнечным и бодрящим. Я следил, как Хелен вышла с миской и поставила ее на стенку. Олли с Жулькой — шерсть глянцевитая, точно у тюленей, мордочки сухие, глаза ясные, — грациозно изгибаясь и мурлыча, будто подвесные лодочные моторы, направились к ней, но на корм не набросились: было видно, что они просто рады ей.

    Они прогуливались перед ней, а она легонько поглаживала их по голове и спине, как им нравилось — нежные прикосновения, пока они движутся.

    Я почувствовал непреодолимое желание принять участие в этом и вышел за дверь.

    — Жулька, — сказал я, — иди-ка сюда, Жулька.

    Кошечка замерла на месте, посмотрела на меня с почтительного расстояния — не враждебно, но со всей былой опаской — и, чуть только я шагнул к ней, ускользнула в сторону.

    — Ладно! — вздохнул я. — Думается, и с тобой, Олли, ничего не выйдет.

    Черно-белый кот попятился, едва я протянул руку, и посмотрел без всякого выражения. Но, по-моему, он со мной согласился.

    — Э-эй! — обиженно буркнул я. — Вы что — забыли меня?

    Однако по их виду было ясно, что помнят они меня отлично — но не так, как хотелось бы. Меня обожгло разочарование. Все осталось по-прежнему!

    Хелен засмеялась.

    — Странная они парочка! Но выглядят чудесно, правда? Просто пышут здоровьем, словно и не болели никогда. Нет, что ни говори, а это показывает, как целебен свежий воздух.

    — Еще бы! — согласился я с кривой улыбкой. — Особенно, если под рукой есть личный ветеринар.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:52 | Сообщение # 134
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    Эмили и джентльмен с большой дороги

    Я вылез из машины, чтобы открыть ворота фермы, и с изумлением уставился на странное сооружение, примыкавшее к каменной стенке у дороги. Куски брезента, натянутые, по-видимому, на металлические дуги, образовывали подобие юрты. Но зачем тут юрта?

    Пока я смотрел, мешки, занавешивавшие вход, разделились, и наружу выбрался высокий седобородый мужчина. Он выпрямился, огляделся, почистил ветхий сюртук и водрузил на голову головной убор, напоминавший высокие котелки, столь модные в викторианскую эпоху. Словно не замечая моего присутствия, он несколько секунд глубоко дышал, созерцая вересковый склон, уходивший далеко вниз к ручью. Затем обернулся и торжественно приподнял котелок.

    — Желаю вам доброго утра, — произнес он голосом, который сделал бы честь и архиепископу.

    — Доброго утра, — ответил я, скрывая изумление. — День обещает быть чудесным.

    — О да! — Его благородные черты озарились улыбкой, а затем он нагнулся и раздвинул мешки. — Иди, иди, Эмили!

    К вящему моему удивлению, из юрты грациозными шажками вышла кошечка, и, когда она с наслаждением потянулась, старик пристегнул поводок к ошейнику у нее на шее, а потом обернулся ко мне и снова приподнял шляпу:

    — Желаю вам всего доброго!

    После чего неторопливо зашагал рядом с кошечкой по дороге к деревне, чья колокольня вставала за деревьями милях в двух от места нашей встречи.

    Я открывал ворота довольно долго, провожая недоуменным взглядом удаляющиеся фигуры. Возникло ощущение, что я брежу. Здешние места были мне мало знакомы, так как наш верный клиент Эдди Карлесс переехал на ферму почти в двадцати милях от Дарроуби, но сделал нам большой комплимент, попросив, чтобы мы остались его ветеринарами. И мы, конечно, согласились, хотя такие далекие поездки нас не слишком прельщали — особенно глубокой ночью.

    От ворот ферму отделяли два луга. Въезжая во двор, я увидел Эдди — он спускался по ступенькам амбара.

    — Эдди! — сразу же начал я. — У меня была очень странная встреча…

    Он засмеялся.

    — Понимаю! Вы видели Юджина.

    — Юджина?

    — Ну да. Это Юджин Айрсон. Он живет там.

    — Что-о?

    — Ага. Это его дом. Он сам его построил два года назад и поселился в нем. Вы же знаете, это ферма моего отца, и он мне про него много рассказывал. Явился неведомо откуда, соорудил себе этот шалаш и с тех пор так и живет в нем со своей кошкой.

    — Да как же ему разрешили построить себе жилье на обочине?

    — Не знаю, но только никто вроде бы не гнал его оттуда. И знаете, что еще? Юджин образованный человек. Говорят, он много попутешествовал на своем веку, жил во всяких диких странах, навидался всяких приключений, а потом все-таки вернулся в Северный Йоркшир.

    — Но почему он живет в этом нелепом сооружении?

    — Никто не знает. Но вроде бы он в своем шалаше счастлив и всем доволен. Мой отец очень его привечал, и старичок иногда захаживал на ферму пообедать и помыться. Да и теперь заходит. Но он человек гордый. Ни у кого не одалживается. И в положенные дни спускается в деревню за припасами и пенсией.

    — И всегда с кошкой?

    — Ага! — Эдди засмеялся. — Обязательно с кошкой.

    Мы отправились в коровник начать туберкулинизацию, но все время, пока я выстригал шерсть, измерял и делал инъекции, из памяти не шла эта странная парочка.
    * * *

    Три дня спустя я снова остановился у ворот фермы, куда направлялся узнать результаты туберкулинизации. Мистер Айрсон сидел в плетеном кресле на солнышке и читал, а кошечка свернулась клубком у него на коленях.

    Когда я вылез из машины, он вновь вежливо приподнял котелок.

    — Добрый день. Чудесная погода!

    — Да, превосходная! — Услышав мой голос, Эмили соскочила на траву и подошла поздороваться со мной, я почесал ее под подбородком, и она, изогнувшись и мурлыча, потерлась о мои ноги.

    — Какая прелесть! — сказал я.

    К неизменной вежливости старика добавилась сердечная теплота.

    — Вы любите кошек?

    — Очень. И всегда любил. — Я несколько раз погладил Эмили по спине, а потом шутливо потянул ее за хвост. Она задрала симпатичную мордочку, и мурлыканье достигло крещендо.

    — Ну, вы понравились Эмили до чрезвычайности. Впервые вижу, чтобы она так открыто ластилась к незнакомому человеку.

    Я засмеялся.

    — Она понимает, как я к ней отношусь. Кошки всегда это знают. Очень мудрые животные.

    Мистер Айрсон улыбнулся и кивнул.

    — Но, по-моему, я вас уже видел? Какое-нибудь дело к мистеру Карлессу?

    — Да. Я его ветеринар.

    — А-а-а… Вот, значит, что. Так вы ветеринар и одобряете мою Эмили?

    — Ну а как же? Она настоящая красавица.

    Старик просто засветился от благодарной радости.

    — Вы чрезвычайно добры! — Он замялся. — Может быть, мистер… э…

    — Хэрриот.

    — Может быть, мистер Хэрриот, вы, когда кончите свои дела у мистера Карлесса, не откажетесь выкушать со мной чашечку чая?

    — С большим удовольствием. Думаю, управлюсь за час.

    — Превосходно, превосходно. Так я вас жду.

    Коровы Эдди прошли проверку наилучшим образом. Ни единой положительной реакции или хотя бы сомнительного случая. Я занес все данные в журнал туберкулинизации и быстро покатил назад к воротам, у которых мистер Айрсон уже ждал меня.

    — Что-то прохладно для чаепития под открытым небом, — сказал он. — Так милости прошу! — Он подвел меня к юрте, откинул мешки и пригласил внутрь со старомодной учтивостью.

    — Прошу, садитесь. — Он указал на потертый кожаный диванчик, который явно вступил в жизнь в качестве автомобильного сиденья, а сам опустился в плетеное кресло, которое я уже видел.

    Пока он расставлял две кружки, снимал чайник с примуса и разливал чай, я оглядывал интерьер юрты. Раскладушка, битком набитый рюкзак, стопка книг, керосиновая лампа, низенький шкафчик и корзинка, в которой почивала Эмили.

    — Молоко, мистер Хэрриот? Сахар? — Старик любезно наклонил голову. — Ах, так вы пьете без сахара? Но, пожалуйста, возьмите сдобную булочку. В деревне превосходная маленькая пекарня, и я беру их только там.

    Откусив кусок булочки и запив его чаем, я исподтишка посмотрел на книги. Только поэты. Блейк, Суинберн, Лонгфелло, Уитмен — все зачитанные до дыр.

    — Вы любите стихи? — спросил я.

    — О да! — Он улыбнулся. — Я читаю не только их: библиотечный фургон заезжает сюда каждую субботу. Но то и дело возвращаюсь к своим старым друзьям. И особенно к нему. — Он протянул мне томик, который читал, когда я подъехал к воротам: «Стихотворения Роберта У. Сервиса».

    — Ваш любимый поэт?

    — Да, пожалуй. Пусть Сервис и не классик, но его поэзия задевает во мне что-то очень глубокое. — Айрсон посмотрел на томик, а потом мимо меня в какие-то только ему известные дали. А вдруг он странствовал где-то на Аляске, по диким берегам Юкона… И на мгновение во мне проснулась надежда, что он расскажет что-нибудь о своем прошлом, но оказалось, что говорить ему хотелось совсем не об этом. А о своей кошечке.

    — Просто поразительно, мистер Хэрриот, всю свою жизнь я прожил один и никогда не страдал от одиночества, но теперь знаю, что без Эмили чувствовал бы себя невыносимо одиноким. Смешно, не правда ли?

    — Вовсе нет. Просто прежде у вас не было четвероногих друзей, верно?

    — Совершенно верно. Я ведь нигде подолгу не задерживался. Животных я люблю, и порой мне хотелось завести собаку. Но о кошке я даже не помышлял. Я ведь часто слышал, что кошки никого привязанностью не дарят, что они очень самодостаточные создания и не способны любить. Вы с этим согласны?

    — Разумеется, нет. Чистейший вздор. У кошек есть свои особенности, но я лечил сотни дружелюбнейших ласковых кошек, верных друзей своих хозяев.

    — Рад слышать это, потому что льщу себя мыслью, что эта крошка искренне ко мне привязана. — Он поглядел на Эмили, которая к тому времени успела забраться к нему на колени, и нежно погладил ее по голове.

    — Ну, это заметить нетрудно, — сказал я, и старик расплылся от удовольствия.

    — Знаете, мистер Хэрриот, когда я только обосновался здесь, — он обвел рукой свое жилище так, словно мы сидели в гостиной многокомнатного особняка, — то полагал, что и дальше буду вести одинокое существование, но в один прекрасный день эта малютка вошла сюда, будто к себе домой, и моя жизнь совершенно переменилась.

    — Она вас усыновила. — Я засмеялся. — С кошками такое бывает. И это был счастливый день для вас.

    — Да… да… Совершенно справедливо. Мне кажется, вы замечательно понимаете подобные вещи! А теперь разрешите налить еще чашечку?

    Таков был мой первый визит к мистеру Айрсону в его оригинальном жилище, но далеко не последний. Всякий раз, возвращаясь с карлессовской фермы, я заглядывал за мешки и, если Юджин оказывался дома, оставался у него выпить чаю и поболтать. Говорили мы о разном: о книгах, политическом положении, естественной истории, знатоком которой он оказался, но неизменно беседа переходила на кошек. Ему хотелось досконально изучить все, что касалось ухода за ними, кормления, их привычек и болезней. Если я изнывал от желания побольше услышать о его странствованиях по белому свету, о которых он говорил мало и неопределенно, то ему хотелось знать решительно все о случаях из моей ветеринарной практики.

    Однажды во время такой беседы я заговорил об Эмили первым:

    — Насколько мне известно, она либо сидит здесь, либо гуляет с вами на поводке. А сама она одна никуда не уходит?

    — Да нет… Раз уж вы об этом спросили, то последнее время она иногда гуляет одна. Но только в сторону фермы. Я слежу, чтобы Эмили не выходила на дорогу, где может попасть под машину.

    — Я о другом, мистер Айрсон. На ферме ведь есть коты, и она легко может забеременеть.

    Он привскочил в кресле как ужаленный.

    — Боже мой! Действительно. А мне даже в голову не приходило. Такая глупость… Попробую ее одну не выпускать.

    — Это сложно, — заметил я. — Надежнее было бы стерилизовать ее. Тогда все будет в порядке. Ведь котята здесь вам ни к чему?

    — Да… разумеется. Но операция… — Он бросил на меня испуганный взгляд. — Любое хирургическое вмешательство всегда чревато опасностью, не так ли?

    — Нет-нет, — бодро ответил я. — Операция совсем простая. Мы делаем их сотнями.

    Обычная его корректность вдруг исчезла. До этих пор он казался человеком, столько повидавшим в жизни, что его безмятежность ничто не могло нарушить, и вдруг он весь как-то съежился. Некоторое время продолжал поглаживать кошечку, по обыкновению свернувшуюся у него на коленях, а потом потянулся за кожаным, черным, с облупившимся золотым тиснением томом Шекспира, от которого его оторвал мой приход. Он заложил страницу ленточкой, закрыл книгу и аккуратно убрал ее на место.

    — Право, не знаю, что и сказать, мистер Хэрриот.

    Я ободряюще ему улыбнулся.

    — Вы напрасно тревожитесь. Я настоятельно рекомендую сделать это. Я опишу вам ход операции, и вы сразу успокоитесь. Ну прямо-таки микрохирургия. Делается крохотный разрез, извлекаются яичники и матка, перевязывается культя, а затем…

    Я прикусил язык. Мистер Айрсон закрыл глаза и так сильно качнулся вбок, что чуть не вывалился из кресла. Впрочем, хирургические подробности не впервые произвели совсем не тот эффект, который был мне нужен, и я тут же прибегнул к другой тактике — громко засмеялся и потрепал его по колену.

    — Как видите, это сущий пустяк.

    Он открыл глаза и испустил долгий дрожащий вздох.

    — Да… да… полагаю, вы совершенно правы. Но дайте время подумать. Я был совсем к этому не готов.

    — Как угодно. Эдди Карлесс, конечно, позвонит мне, если вы ему скажете. Но не откладывайте решение надолго.

    Звонка, однако, не последовало, и меня это не удивило. Слишком уж в большой ужас пришел старик от моего предложения. И миновало больше месяца, прежде чем мы снова увиделись.

    Я просунул голову между мешками. Он сидел в плетеном кресле и чистил картошку.

    — А, мистер Хэрриот! Входите! Входите! — Мистер Айрсон посмотрел на меня с мрачной решимостью. — Садитесь, пожалуйста. Я очень рад, что вы заглянули. — Он вскинул голову и перевел дух. — Я намерен последовать вашему совету касательно Эмили. Сделайте ей операцию, когда вам будет удобно.

    Однако его голос еле заметно дрожал.

    — Вот и чудесно! — ободряюще сказал я. — У меня в багажнике есть кошачья корзинка, так что я смогу забрать ее немедленно.

    Кошечка прыгнула ко мне на колени, и я поторопился отвести глаза от расстроенного лица старика.

    — Ну, Эмили, поедешь со мной… — начал я и умолк в нерешительности. Почудилось или ее бока заметно вздулись?

    — Ну-ка, ну-ка, — бормотал я, ощупывая пушистый живот, а потом посмотрел на хозяина Эмили.

    — Мне очень жаль, мистер Айрсон, но уже поздно. Она беременна.

    Рот у него открылся, но он не сумел произнести ни слова. Потом судорожно сглотнул и спросил хриплым шепотом:

    — Но… но что же нам делать?

    — Да ничего. Не тревожьтесь. Она принесет котят, только и всего. А я подыщу желающих взять их. Все будет прекрасно! — Я вложил в свои слова максимум убедительности, но это не помогло.

    — Так ведь, мистер Хэрриот, я ничего в таких вещах не понимаю! Мне страшно. Она же может умереть родами… Она же такая маленькая!

    — Ну что вы! Этого не бойтесь. У кошек подобное случается крайне редко. Вот что: когда роды начнутся — будет это примерно через месяц, — попросите Эдди позвонить мне. Я приеду и послежу, чтобы все было нормально. Хорошо?

    — Вы так добры! Мне очень неловко. Беда в том, что… что она так много для меня значит.

    — Я знаю. Перестаньте тревожиться. Все будет в полном ажуре.

    Мы выпили по чашечке чая, и, когда прощались, он уже успокоился.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:52 | Сообщение # 135
    Дачный сезон! УРРРАААА)
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24855
    Статус: Offline
    * * *

    Наконец в один ненастный вечер так и произошло. Я снова услышал голос милого старика.

    — Мистер Хэрриот, я звоню вам с фермы. Эмили еще не… не разрешилась, но она… словно раздулась, весь день не вставала, дрожит и ничего не ест. Мне крайне неприятно беспокоить вас в такую отвратительную погоду, но я ничего в этих вещах не понимаю, а у нее вид… очень несчастный.

    Мне все это не понравилось, но я постарался ответить небрежно:

    — Пожалуй, я заскочу посмотреть ее, мистер Айрсон.

    — Но все-таки… Вас это очень затруднит?

    — Пустяки. Мне по дороге. Скоро буду у вас.

    Когда сорок минут спустя я, спотыкаясь, в темноте, добрался до юрты и раздвинул мешки, моему взору предстала почти фантасмагорическая сцена. Брезентовые стенки содрогались и прогибались под ударами ветра и дождевых струй. Тусклый дрожащий свет керосиновой лампы смутно ложился на Юджина в кресле. Он нежно поглаживал Эмили в корзине на полу.

    Бедная кошечка раздулась почти в шар. Ее трудно было узнать. Я опустился на колени и провел ладонью по выпуклому животу. Кожа казалась растянутой до предела. Эмили была битком набита котятами и выглядела измученной, почти безжизненной. Тем не менее она тужилась и лизала влагалище.

    Я посмотрел на старика:

    — У вас не найдется горячей воды, мистер Айрсон?

    — Конечно, конечно. Чайник только что вскипел.

    Я намылил мизинец. Он только-только протиснулся в узенькое отверстие. Внутри я обнаружил, что шейка матки широко раскрыта, но до бесформенной массы за ней мизинец доставал с трудом. Только Богу было известно, сколько котят там застряло, но в одном сомневаться не приходилось: протиснуться наружу они никак не могли. Места для маневрирования не было вовсе. Помочь ей я не мог. Эмили повернула ко мне мордочку и жалобно мяукнула. Я с острой горечью осознал, что эта кошка — исключение и погибает от родов.

    — Мистер Айрсон, — сказал я, — мне придется сейчас же ее увезти.

    — Увезти? — повторил он растерянным шепотом.

    — Да. Необходимо сделать кесарево сечение. Выйти нормальным путем котята не в состоянии.

    Он выпрямился в кресле и кивнул — оглушенно, не слишком понимая, о чем идет речь. Я ухватил корзину вместе с Эмили и отпрянул во тьму. Но тут вспомнился растерянный взгляд старика. Я же совсем забыл о своей обязанности поддерживать в клиенте бодрость духа! Я опять сунул голову между мешками.

    — Не беспокойтесь, мистер Айрсон. Все будет отлично.

    Не беспокойтесь! Пустое утешение. Поставив корзинку с Эмили на заднее сиденье, я стиснул зубы. Меня терзало беспокойство, и я проклинал насмешницу судьбу: после всех моих бодрых заверений, что для кошек роды — пустяк, именно эти роды могут завершиться трагически. Сколько времени Эмили оставалась в таком положении? Разрыв матки? Сепсис? В мозгу вихрем проносились самые мрачные прогнозы. И почему, почему именно этого одинокого старика поджидает такое горе?

    В деревне я остановился у телефонной будки и позвонил Зигфриду.

    — Я только что уехал от Юджина Айрсона. Вы не могли бы подъехать помочь? Кесарево сечение у кошки. И откладывать нельзя. Простите, что порчу вам свободный вечер.

    — Ну что вы, Джеймс! Я ничем не занят. Так скоро увидимся, э?

    Когда я вошел в операционную, автоклав уже исходил паром и Зигфрид приготовил все необходимое. Увидев меня, он распорядился:

    — Ну, пациентка ваша, Джеймс, а я беру на себя анестезию.

    Я выбрил оперируемый участок и уже занес скальпель над вздутым животом, когда Зигфрид присвистнул.

    — Господи! Так и кажется, что вы вскрываете абсцесс.

    Он был совершенно прав. У меня возникло ощущение, что стоит сделать надрез, и в лицо ударит струя котят. И действительно, едва я осторожно прошел кожу и мышцы, как матка угрожающе выпятилась наружу.

    — О черт! — прошептал я. — Сколько их там?

    — Наверное, хватает, — отозвался мой партнер. — А она такая малютка!

    Едва дыша, я рассек стенку матки, которая к великому моему облегчению выглядела чистой и здоровой. Вот-вот появится клубок головенок и лапок… С возрастающим недоумением я убеждался, что тяну разрез вдоль массивной угольно-черной спины, а когда, наконец, подцепил пальцем шею, вытащил котенка и положил его на стол, в матке не оказалось больше ничего!

    — Всего один! — охнул я. — Просто не верится!

    — Но зато какой! — засмеялся Зигфрид. — И жив к тому же. — Он взял котенка и осмотрел его. — Ну и здоровый же будет котище! Он уже величиной почти со свою мать!

    Я зашил разрез, ввел спящей Эмили пенициллин, ощущая, как накатывают приятные волны облегчения. С кошечкой все было в порядке. Мои страхи оказались безосновательными. Котенка лучше на несколько недель оставить с ней, а потом подыщу ему дом.

    — Огромное спасибо, Зигфрид, — сказал я. — Ситуация вначале выглядела критической.

    Мне не терпелось обрадовать старика. Ведь он, конечно, все еще сидит в шоке, что я забрал его любимицу. И действительно, когда я прошел между мешками, могло показаться, что он за все это время ни разу не шелохнулся. Он не читал, а сидел, сложив руки на коленях, и смотрел прямо перед собой.

    Я поставил корзинку рядом с ним, и, медленно повернув голову, он уставился с каким-то изумлением на Эмили, которая уже приходила в себя после анестезии и приподнимала голову, а также на черного крепыша, который с интересом осваивал целый набор сосочков, находившихся в его единоличном распоряжении.

    — Она скоро будет совсем здорова, мистер Айрсон, — сказал я, и старик медленно кивнул.

    — Какое чудо! Какое невыразимое чудо! — прошептал он.
    * * *

    Когда через десять дней я приехал снимать швы, в юрте царила праздничная атмосфера. Старый Юджин сиял от восторга, а Эмили, растянувшись на спине, подставляла живот своему деловито сосущему гигантскому отпрыску. На меня она поглядела с гордостью, отдававшей глубочайшим самодовольством.

    — По-моему, мы должны выпить по такому поводу чашечку чая с моими любимыми булочками, — провозгласил старик.

    Он поставил чайник на примус и провел пальцем по тельцу котенка.

    — Красавец, верно?

    — Еще бы! Из него вырастет великолепный кот.

    — Да, конечно. — Юджин улыбнулся. — И будет так приятно наблюдать за ним с Эмили.

    Моя протянутая к булочке рука замерла.

    — Извините, мистер Айрсон. Но вы не сможете держать тут двух кошек.

    — Почему же?

    — Ну, например, вы ходите с Эмили в деревню. Вести двух кошек на поводке будет очень не просто. Да и места у вас тут маловато.

    Он промолчал, и я продолжал гнуть свое:

    — На днях одна дама просила меня достать ей черного котенка. К нам с такими просьбами часто обращаются люди, потерявшие своего старого любимого друга, но обычно бывает нелегко помочь им. И я очень обрадовался, когда мог ей сказать, что у меня на примете есть именно такой котенок.

    Юджин медленно наклонил голову и после секундного раздумья сказал:

    — Пожалуй, вы правы, мистер Хэрриот. Я как-то всего толком не взвесил.

    — Во всяком случае, — продолжал я, — она женщина очень приятная, а на кошек не надышится. Он обретет чудесный дом. Будет жить у нее как султан.

    Старик засмеялся.

    — Отлично… отлично… И, может быть, я не потеряю его из виду?

    — Разумеется. Обещаю держать вас в курсе. — Убедившись, что удалось все уладить наилучшим образом, я решил переменить тему. — А знаете, мистер Айрсон, Вы кажетесь поразительно счастливым человеком. Очень довольным своей жизнью. Может быть, причина отчасти и в Эмили.

    — О да! Собственно, я сам хотел это сказать, но подумал, что вы сочтете меня смешным. — Он откинул голову и засмеялся веселым мальчишеским смехом. — Да, у меня есть Эмили, а это важнее всего! И я очень рад, что вы со мной согласны. Не возьмете ли еще булочку?


     
    Форум » Райская беседка » О тех, кого мы приручили » Котомания или о кошках во всех деталях (котоистории и котособытия)
    Страница 9 из 10«1278910»
    Поиск:

    Copyright MyCorp © 2017