Зелёный Рай
Приветствую Вас Гость · Регистрация · Вход
Осень это музыка. Желтые деревья звук скрипки. А падающие листья — это фортепиано…
Навигация


МЫ - online

Самое популярное
  • УГАДАЙКА (1510)
  • Дачная болталка- 2. (1499)
  • Всё о наших любимчиках - животных-2! (1499)
  • Всё о наших любимчиках - животных-3! (1495)
  • Всё о наших любимчиках - животных! (1486)

  • Дача

    Рецепты

    Открытки - фото

    Байкал - туристам

    Заходите!
    Логин:
    Пароль:

    Возраст Рая

    Статистика

    Счётчик ТИЦ PR
    [ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
    Страница 10 из 10«128910
    Форум » Райская беседка » О тех, кого мы приручили » Котомания или о кошках во всех деталях (котоистории и котособытия)
    Котомания или о кошках во всех деталях
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:53 | Сообщение # 136
    СКОРО НОВЫЙ ГОД!!!)))
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24929
    Статус: Offline
    Олли и Жулька. Жизнь входит в колею

    Как поклонника кошек меня больно уязвляло, что собственные кошки шарахаются от одного моего вида. Жулька и Олли были теперь членами нашей семьи. Мы их преданно любили, и, когда уезжали на день, Хелен, едва вернувшись, бежала к задней двери, чтобы покормить их. Они прекрасно это знали и либо уже сидели на стенке, либо сразу являлись на ее зов из дровяного сарая, где прочно обосновались.

    Вот и на этот раз, когда мы приехали из Бротона и Хелен вынесла миски с кормом и молоком, они встретили ее на стенке.

    — Олли, Жулька, — приговаривала она, поглаживая пушистые спины. Давно прошли те дни, когда они не позволяли дотронуться до себя. Теперь они радостно терлись о ее ладонь, выгибали спины и мурлыкали, а когда принимались за еду, она продолжала их ласкать. В сущности это были очень кроткие создания, и их дикость выражалась только в пугливости, а Хелен они больше не боялись. Мои дети и кое-кто в деревне тоже сумели завоевать их доверие, и они позволяли погладить себя. Но Хэрриоту — ни за что!

    Вот так теперь, когда я тихонько вышел следом за Хелен и направился к стенке, они тут же отпрянули от мисок и отступили на безопасное расстояние, все еще выгибая спины, но недостижимые. На меня они вроде бы смотрели вполне мирно, но стоило шевельнуть рукой, как они снова попятились.

    — Ты только посмотри! Эти дурашки не желают иметь со мной ничего общего! — сказал я.

    Было тем более обидно, что все годы ветеринарной практики кошки меня всегда особенно интересовали и, казалось, чувствовали это, а потому моя задача упрощалась. Я считал, что мне легче справляться с ними, чем большинству людей, оттого, что они мне нравятся и откликаются на мою симпатию. Я немножко гордился своим умением находить к ним подход и не сомневался, что между мной и всем кошачьим племенем существует особое взаимопонимание, что все они платят мне такой же симпатией. Короче говоря, я, если быть откровенным, воображал себя эдаким кошачьим фаворитом. А эти двое меня чурались — по иронии судьбы именно те, к кому я особенно привязался.

    Довольно-таки бессердечно с их стороны, думал я, раз они лечились у меня и, возможно, обязаны мне жизнью. Как-никак кошачий грипп — штука опасная. Наверное, позабыли. А если и помнят, то не считают, что это дает мне право прикоснуться к ним хоть пальцем. Нет, конечно, в первую очередь они помнят, как я накрыл их сачком и засунул в клетку перед операцией. У меня возникло ощущение, что, глядя на меня, они видят именно сачок и клетку.

    Оставалось лишь надеяться, что время все загладит, но, как выяснилось, судьба продолжала подстраивать каверзы. Ну, например, шерсть Олли. В отличие от сестры шерсть у него была очень длинной и постоянно спутывалась, образуя колтуны. Будь он нормальным домашним котом, я бы регулярно его расчесывал, но при таком отношении ко мне об этом и речи быть не могло. Года через два Хелен однажды позвала меня на кухню.

    — Ты только взгляни на него! — воскликнула она. — Смотреть жутко.

    Я осторожно подошел к окну. Да, Олли, бесспорно, выглядел весьма не элегантно — взлохмаченный, весь в колтунах, он являл разительный и жалкий контраст со своей гладенькой красивой сестрицей.

    — Знаю, знаю, но что я могу поделать? — Я уже хотел отвернуться от окна и вдруг застыл на месте. — У него на шее болтаются просто чудовищные комки шерсти. Возьми-ка ножницы. Чик-чик, и все в порядке.

    Хелен страдальчески вздохнула.

    — Но ведь мы это уже пробовали! Я же не ветеринар, да и он мне этого не позволит. Гладь — пожалуйста, а тут вдруг ножницы!

    — Знаю, и все-таки попытайся. Это же сущий пустяк. — Я вложил ей в руку кривые ножницы и принялся давать инструкции из окна. — Сначала заведи пальцы за самый большой колтун. Вот так, отлично! А теперь раскрой ножницы и…

    Но едва сверкнула сталь, как Олли умчался вверх по склону. Хелен в отчаянии обернулась ко мне.

    — Безнадежно, Джим! Он даже один колтун выстричь не дает, а их десятки!

    Я посмотрел на всклокоченного беглеца, отделенного от нас недостижимым расстоянием, и сказал:

    — Да, ты права. Надо придумать что-нибудь еще.

    Но все другое требовало усыпить Олли, чтобы я мог поработать над ним, и, естественно, на ум пришли мои верные капсулы нембутала. Они выручали меня в неисчислимых случаях, когда к пациенту по той или иной причине нельзя было приблизиться, но при иных обстоятельствах. Те мои пациенты находились в четырех стенах за закрытой дверью, а Олли, перед тем как заснуть, мог забрести куда угодно. Что, если к нему тогда подберется лисица или другой хищник? Нет, он должен все время находиться под наблюдением. Однако надо было на что-то решиться, и я расправил плечи.

    — Займусь им в воскресенье, — объявил я Хелен. — День обычно спокойный, а на случай чего-нибудь непредвиденного попрошу, чтобы меня подменил Зигфрид.

    В воскресенье Хелен поставила на стенке две миски с рыбным фаршем. Одна была обильно сдобрена содержимым нембуталовой капсулы. Я скорчился над подоконником и, затаив дыхание, следил, как Хелен подтолкнула Олли к нужной миске, но он вдруг начал подозрительно обнюхивать фарш. Впрочем, голод взял верх над опаской, и вскоре он уже вылизывал пустую миску с очень довольным видом.

    Теперь начиналось самое сложное. Если он отправится бродить по лугам, как бывало часто, надо будет следовать за ним по пятам. Когда он неторопливо поднялся к сараю, я, крадучись, вышел из дому, но, к моему великому облегчению, он расположился в своем личном углублении среди соломы и начал умываться.

    Притаившись за кустами, я с радостью заметил, что с мордочкой у него никак не задается: оближет заднюю лапу, потянется к щеке и перекувыркивается.

    Я про себя хихикнул. Чудесно! Еще две-три минуты — и он готов!

    Так оно и вышло. Олли как будто надоело валиться через голову, и он решил, что не худо бы вздремнуть. Пьяно посмотрел вокруг и свернулся на соломе.

    Немного выждав, я подобрался к сараю с бесшумностью индейского воина на тропе войны. Олли вырубился не до конца: дать полную дозу снотворного я все же не рискнул — а вдруг бы он успел от меня улизнуть? Однако он был достаточно обездвижен, и я мог делать с ним, что хотел.

    Когда я опустился на колени и принялся орудовать ножницами, кот приоткрыл глаза и начал слабо вырываться. Но у него ничего не вышло, и я продолжил свои парикмахерские подвиги. Стрижка получилась не очень фасонной, так как он все время чуть-чуть изворачивался, но я состриг все безобразные колтуны; которые цеплялись за ветки, вероятно причиняя ему сильную боль. И вскоре у меня под рукой уже выросла порядочная горка черной шерсти.

    Я заметил, что Олли не только дергается, но и следит за мной. Даже в сонной одури он меня узнал, и его взгляд сказал все: «Опять ты! Я мог бы и догадаться!»

    Закончив, я положил его в кошачью клетку, а клетку поставил на солому.

    — Ты уж извини, старина, — сказал я, — но пока ты окончательно не очнулся, выпускать тебя на свободу никак нельзя.

    Олли посмотрел на меня сонно, но выразительно: «Еще раз засадил меня сюда? Другого от тебя и не жди!»

    Часам к пяти снотворное перестало действовать, и я освободил Олли. Без колтунов он выглядел много лучше, но это оставило его равнодушным. Когда я открыл клетку, он бросил на меня полный отвращения взгляд и молнией скрылся в траве.

    Хелен пришла в восторг от моей работы. На следующее утро она не спускала глаз с кошек и восклицала:

    — Каким красавчиком он стал, правда? Я так рада, что ты сумел его подстричь! Меня это очень мучило. И он, конечно, чувствует себя гораздо лучше!

    Я не без самодовольства разглядывал Олли через окно. Вчерашнее лохматое пугало действительно неузнаваемо преобразилось, и, бесспорно, я заметно облегчил ему жизнь, избавив от больших неудобств. Однако мыльный пузырь восхищения собой разлетелся едкими брызгами, едва я высунул голову из задней двери. Олли, только что с аппетитом приступивший к завтраку, при виде меня унесся прочь даже стремительнее, чем когда-либо прежде, и скрылся вдали. Я грустно поплелся назад в кухню. Во мнении Олли я упал еще ниже, если это было возможно. Печально я налил себе чаю. Жизнь полна разочарований!


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:54 | Сообщение # 137
    СКОРО НОВЫЙ ГОД!!!)))
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24929
    Статус: Offline
    Моисей. Найденный в тростнике

    Да, придется поднапрячь силу воли, чтобы вылезти из машины. Все десять миль от Дарроуби я размышлял над тем, что особенно холодными йоркширские холмы кажутся вовсе не тогда, когда их укрывает снег, а именно сейчас, когда он только-только лег белыми полосами на их голых черных склонах и они смахивают на черно-белых тигров, изготовившихся к прыжку. А передо мной поскрипывают на петлях ворота, сотрясаемые ветром.

    Машина, пусть без отопителя и полная сквозняков, все-таки казалась уютным убежищем в столь негостеприимном мире, и я добрую минуту не выпускал баранку из защищенных шерстяными перчатками рук, прежде чем собрался с духом и распахнул дверцу. Ветер чуть не вырвал ручку из моих пальцев, но я все-таки успел захлопнуть дверцу, прежде чем поплестись по смерзшимся комьям грязи к изгороди. Воротник моей теплой куртки был поднят, подбородок и уши укутаны шарфом, но все равно ледяные потоки воздуха хлестали по лицу, забирались в ноздри, обжигали виски.

    Проехав ворота, я снова выбрался из машины, чтобы закрыть их, и тут сквозь слезы, туманившие взгляд, заметил нечто совершенно неожиданное. Рядом с дорогой было озерко, и среди заиндевевшего тростника, обрамлявшего его темную, твердую поверхность, глянцевито чернел какой-то клубочек. Я подошел поближе. Малюсенький, примерно шестинедельный котенок съежился в полной неподвижности, плотно зажмурив глаза. Нагнувшись, я осторожно потрогал пушистое тельце. Конечно, он мертвый — такой кроха никак не мог выдержать подобной стужи… Но нет, в нем еще тлела искорка жизни — на секунду ротик приоткрылся и снова закрылся.

    Я быстро поднял малыша и сунул его себе за пазуху. Когда я въехал во двор фермы, ее хозяин как раз выходил из телятника с двумя ведрами в руках.

    — Я привез вашего котенка, мистер Батлер. Он наверное заблудился.

    Мистер Батлер поставил ведра и с недоумением воззрился на меня.

    — Котенка? У нас сейчас котят вовсе нет. Никаких.

    Я показал ему моего найденыша, и лицо у него стало еще более растерянным.

    — Задача! У нас же тут черных кошек никогда и в помине не было. Всяких других хватает, а вот черных — ни-ни.

    — Значит, он пришел откуда-то еще, — сказал я. — Хотя непонятно, как такой малыш мог проделать сколько-нибудь длинный путь. Просто загадка!

    Я протянул котенка, и фермер бережно обхватил его заскорузлыми от работы пальцами.

    — Бедняга! Еле дышит. Отнесу-ка я его в дом. Может, хозяйка что и придумает.

    На кухне миссис Батлер была само сочувствие.

    — Несчастненький! — Одним пальцем она пригладила свалявшуюся шерстку. — И мордочка такая милая! — Она поглядела на меня. — А это он или она?

    Я быстро заглянул под задние лапки.

    — Котик.

    — Ага, — сказала она. — Сейчас дам ему теплого молока. Только сначала полечим его на старый лад.

    Она направилась к большой черной плите, открыла духовку и посадила котенка внутрь.

    Я улыбнулся. Способ, проверенный много раз на полузамерзших ягнятах. Их укладывали в духовку, и результаты часто бывали на редкость эффективными. Миссис Батлер оставила дверцу полуоткрытой, и мне был виден черный комочек внутри. Котенок словно бы не замечал, что с ним происходит.

    Следующий час я провел в коровнике, подрезая разросшиеся задние копыта одной из его обитательниц. А когда, наконец, выпрямил затекшую спину, то почувствовал себя вознагражденным за длительные мучения. Приятно было видеть, как корова безмятежно опирается на задние ноги, обретшие почти нормальный вид.

    — Дело! — сказал мистер Батлер. — Идемте-ка в дом, руки помоете.

    В кухне, нагибаясь над бурой раковиной из обожженной глины, я опасливо покосился на духовку. Миссис Батлер засмеялась.

    — Да жив он, жив! Подойдите, поглядите сами.

    Углядеть котенка в глубине духовки оказалось непросто, и, засунув туда руку, я его потрогал, а он повернул ко мне мордочку.

    — Почти пришел в себя, — сказал я. — Час в духовке сотворил чудо.

    — Средство верное. — Фермерша извлекла котенка из духовки. — Видно, крепышом уродился, каких мало. — Она принялась капать с ложки молоко в крохотный ротишко. — День-два, и он сам лакать начнет.

    — Так вы оставите его у себя?

    — А как же. Назову Моисеем.

    — Моисеем?

    — Так вы же его в тростнике нашли, правда?

    Я засмеялся.

    — Совершенно верно. Хорошее имя.

    Две недели спустя я вновь приехал к Батлерам, и все время посматривал по сторонам, не увижу ли Моисея. Фермеры редко держат кошек в жилых комнатах, и я полагал, что черный котенок, если выжил, присоединился к кошачьему населению служебных построек.

    Кошки на фермах чувствуют себя отлично. Конечно, их не ласкают и не балуют, зато они, я убежден, ведут вольную естественную для них жизнь. Им полагается ловить мышей, но если охотничий инстинкт молчит, еды хватает и без грызунов. Кое-где выставлены плошки с молоком, и всегда можно наведаться к собачьим мискам, на случай, если в них осталось что-нибудь интересное. И в этот день я не мог пожаловаться на отсутствие кошек. Одни при виде меня пугливо убегали, другие держались дружески и громко мурлыкали. По булыжникам двора грациозно ступала кошечка табби, а в самом теплом углу коровника на соломе свернулся большой черепаховый кот. Кошачье племя умеет располагаться со всеми удобствами. Когда мистер Батлер открыл дверь телятника, чтобы налить горячей воды, на меня сквозь прутья яслей блаженно прищурился белый котище, собравшийся вздремнуть там часок-другой. Только Моисея нигде не было видно.

    Я вытер руки до плеч и уже собрался как бы невзначай упомянуть про котенка, но тут мистер Батлер, подавая мне куртку, сказал:

    — Если у вас есть лишняя минутка, — сказал он, — пойдемте. Хочу вам кое-что показать.

    Через заднюю дверь и крытый проход я последовал за ним в длинный низенький свинарник. На середине фермер остановился у закутка и ткнул пальцем.

    — Вот поглядите, — сказал он.

    Я нагнулся над перегородкой, и, видимо, глаза у меня полезли на лоб, потому что фермер зычно захохотал.

    — Такого вы еще не видывали, а?

    Я ошеломленно уставился на могучую свинью, расположившуюся на боку, чтобы поросятам было удобно сосать, и в самой середине рядка из примерно двенадцати розовых телец возлежал черный пушистый Моисей, ну совершенно там неуместный. Припав к соску, он насыщался с тем же блаженным упоением, что и его гладкокожие соседи слева и справа.

    — Как, черт подери…? — охнул я.

    Мистер Батлер все еще давился хохотом.

    — Так и думал, что вам такого видеть не доводилось. Я и сам оторопел.

    — Но каким образом? — спросил я, не в силах отвести взгляд от редкого зрелища.

    — Это Моисей сам учудил, — ответил фермер. — Чуть он начал самостоятельно лакать, хозяйка пошла присмотреть для него местечко во дворе потеплее. Ну и выбрала хлев, потому как Берта только-только опоросилась и я ей обогреватель поставил. Вот и тепло тут — дальше некуда.

    Я кивнул.

    — Да, очень уютно и мило.

    — Ну, оставила она Моисея тут и блюдечко молока ему налила, — продолжал фермер. — Да только малыш возле обогревателя не задержался. Заглянул я сюда, гляжу, а он уже к молочному кранику пристроился.

    Я пожал плечами.

    — Говорят, в нашей профессии каждый день сталкиваешься с чем-то новеньким, но о подобном я даже не слышал. Ну, как будто, молоко это идет ему на пользу. А он только так питается? Или из блюдечка тоже пьет?

    — Должно быть, и так и так. Кто его знает!

    Каким бы коктейлем Моисей не ублажался, он быстро превратился в упитанного красавчика с шерсткой неописуемой глянцевитости, которой, возможно, был обязан свинячим компонентам в своем рационе — но, возможно, что и нет. Берту, его кормилицу, словно бы ничуть не тревожило присутствие мохнатого приемыша, и она с довольным похрюкиванием подталкивала его пятачком, точно собственного отпрыска.

    Со своей стороны Моисей явно находил общество свиньи и поросят чрезвычайно приятным. Когда поросята сбивались в кучу и засыпали, Моисей обязательно пристраивался между ними, а когда через два месяца его юные собутыльники были отлучены от матери, он доказал свою привязанность к Берте, проводя с ней заметную часть своего времени.

    Это продолжалось годы и годы. Я часто видел, как он в закутке с наслаждением трется боком об уютный бок свиньи, но особенно он запомнился мне на своем любимом месте: свернувшись на верху ограды, черный кот, словно бы в задумчивости, созерцает первый теплый приют в своей жизни.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:54 | Сообщение # 138
    СКОРО НОВЫЙ ГОД!!!)))
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24929
    Статус: Offline
    Игрун. Кот с дюжиной жизней

    Когда кошки и собаки, которых мы лечили, в конце концов умирали, хозяева иногда приносили нам их мертвые тельца. Это всегда было очень грустно, и у меня сжалось сердце, когда я увидел лицо старого Дика Фосетта.

    Он поставил на стол в смотровой самодельную кошачью корзинку и тоскливо посмотрел на меня.

    — Игрун… — сказал он, и губы у него беспомощно задрожали.

    Я не стал задавать вопросов, а начал развязывать шнурки, стягивающие картонную коробку. Купить настоящую кошачью корзинку Дику было не по карману, но он уже приходил с этой картонкой, в стенках которой просверлил дырки.

    Я развязал последний узел и заглянул внутрь, где неподвижно лежал Игрун — глянцевито-черный шаловливый котик, которого я знал так хорошо. Ласковый мурлыка, деливший с Диком его жизнь.

    — Когда он умер, Дик? — спросил я мягко.

    Он провел ладонью по изможденному лицу, по жидким седым волосам.

    — Да вот утром гляжу, а он лежит рядом с моей кроватью… Да только… может, он еще не умер, мистер Хэрриот?

    Я снова посмотрел в картонку. Ни малейших признаков дыхания. Я вынул обмякшее тельце, положил на стол и прикоснулся к роговице незрячего глаза. Никакого эффекта. Я взял стетоскоп и прижал его к черной грудке.

    — Сердце еще бьется, Дик, но очень слабо.

    — Может взять и остановиться, так, по-вашему?

    — Ну-у… — Я замялся. — Боюсь, примерно так.

    Тут грудная клетка котика слегка приподнялась и опустилась.

    — Он еще дышит, — сказал я. — Но еле-еле.

    Я внимательно осмотрел Игруна, однако болезненных симптомов не обнаружил. Конъюнктива была здорового цвета, да и все остальное казалось нормальным.

    Я погладил глянцевую шерстку.

    — Настоящая загадка, Дик. Он всегда был таким подвижным, бойким — настоящим Игруном. И вот лежит пластом, а я не могу найти причину.

    — Может, его удар хватил?

    — Ну теоретически не исключено, но он должен был бы сохранять какие-то проблески сознания. А ушибить голову ему не могли?

    — Вроде бы нет. Когда я спать ложился, он прыгал себе, а ночью из дому не выходит. — Старик пожал плечами. — А он, значит, совсем плох?

    — Боюсь, что так, Дик. Жизнь в нем еле теплится. Но я сделаю инъекцию стимулирующего средства, а вы отнесите его домой и держите в тепле. Если завтра утром он еще будет дышать, принесите его сюда, и я посмотрю, что еще можно будет сделать.

    Я старался говорить бодро, но не сомневался, что больше Игруна не увижу. И знал, что старик думает то же самое.

    Его руки дрожали, пока он завязывал шнурки. Я проводил его до входной двери. Он все время молчал, но на крыльце вдруг обернулся и кивнул.

    — Спасибо, мистер Хэрриот.

    Я смотрел, как он, шаркая ногами, бредет по улице — возвращается в пустой домишко с умирающим другом. Жену он потерял много лет назад — во всяком случае, все время нашего знакомства он жил один на пенсию по старости. Невеселая эта жизнь. Он был тихим, добрым человеком, редко выходил из дома и как будто не имел друзей, зато у него был Игрун. Шесть лет назад котик забрел к нему и преобразил его жизнь, принеся в безмолвный дом шаловливую веселость, смеша старика, сопровождая его по дому и не упуская случая потереться о его ноги. Дик уже не ощущал себя одиноким, и год за годом я наблюдал, как крепнет их дружба… Нет, не просто дружба — старик, казалось, находил в Игруне опору. И вот теперь — это.

    Что же, думал я, возвращаясь по коридору, случай, увы, слишком обычный в ветеринарной практике. Жизненный срок четвероногих друзей чересчур короток. Но мне было по-особому скверно, я ведь так и не установил, что случилось с моим пациентом. Я был в полном недоумении.

    На следующее утро я с удивлением увидел, что в приемной сидит Дик Фосетт с картонкой на коленях.

    — Что случилось? — спросил я поспешно.

    Он не ответил. По лицу же ничего нельзя было прочесть, и пока мы шли в смотровую, и пока он развязывал шнурки. Когда он откинул крышку, я приготовился к худшему, но, к моему изумлению, черный котик выпрыгнул на стол и потерся мордочкой о мою руку, мурлыча, как мотоцикл.

    Старик засмеялся, и его худое лицо преобразилось.

    — Ну что скажете?

    — Просто не знаю, Дик. — Я тщательно осмотрел Игруна. Все оказалось абсолютно нормальным. — И могу сказать только одно: я очень рад. Это похоже на чудо.

    — Вот уж нет, — ответил старик. — Его ваш укол выручил. Прямо колдовство какое-то. Большое спасибо.

    Я тоже был ему благодарен, но что-то продолжало меня тихонько грызть. Ведь я так и не установил… ну да ладно! Слава Богу, что все хорошо кончилось!
    * * *

    Случай этот благополучно изгладился бы из моей памяти, но три дня спустя Дик Фосетт вновь появился в приемной со своей картонкой. В ней, неподвижно вытянувшись, лежал в коме Игрун — совсем как в первый раз.

    В полном ошеломлении я вновь его осмотрел, повторил инъекцию, и на следующий день котик опять был совершенно здоров. Я оказался в положении, бесконечно знакомом любому ветеринару, когда болезнь ставит тебя в полный тупик и ты с нарастающим страхом ждешь трагического исхода.

    Неделя прошла спокойно, а потом позвонила миссис Дагган, соседка Дика.

    — Меня просил позвонить мистер Фосетт. Кот у него приболел.

    — Что с ним?

    — Да лежит вытянувшись, будто обмер.

    Я с трудом подавил крик отчаяния.

    — Когда это произошло?

    — Утром увидели. И мистер Фосетт не может принести его к вам. Ему самому неможется. Лежит в постели и не встает.

    — Очень грустно. Я сейчас же заеду.

    Вновь та же картина. Почти безжизненное тельце лежало неподвижно на кровати Дика. И сам Дик выглядел ужасно — землисто-бледный, исхудавший еще больше. Но он все-таки сумел встретить меня улыбкой.

    — Похоже, ему опять требуется ваше чудотворное зелье, мистер Хэрриот.

    Наполняя шприц, я отгонял мысль, что тут и впрямь замешано колдовство. Только инъекция к нему никакого отношения не имела.

    — Загляну завтра, Дик, — сказал я. — Надеюсь, вам станет получше.

    — Ничего мне не сделается, лишь бы малыш был здоров. — Старик протянул руку и погладил глянцевитую шерстку. Не рука, а обтянутые кожей кости, и смертельная тревога в глубоко запавших глазах.

    Я обвел взглядом неуютную комнатушку, надеясь на еще одно чудо.

    Честно говоря, я не удивился, когда на следующее утро вошел к Дику и увидел, что Игрун прыгает по кровати, гоняясь за бумажкой на веревочке, которую старик водил по одеялу. Облегчение было большим, но туман моего невежества просто душил. В чем, черт побери, дело? Бессмыслица какая-то! Ни одной болезни с такими симптомами не знаю да навряд ли отыщу ее, даже если перелистаю все ветеринарные справочники.

    Впрочем, когда котик, выгнув спину и мурлыча, потерся о мою руку, я был достаточно вознагражден. Дику же только это и требовалось. Он улыбался и выглядел заметно бодрее.

    — Вы все время его на ноги ставите, мистер Хэрриот. Не знаю, как уж вас и благодарить. — Тут в его глазах снова мелькнула тревога. — Но с ним так и дальше будет? Я все боюсь, что в следующий раз он не очнется.

    То-то и оно! Я сам этого боялся, но ответил обнадеживающе:

    — Возможно, Дик, это временная стадия и больше причин беспокоиться у нас не будет. — Но обещать я ничего не мог, и старик знал это.

    Миссис Дагган проводила меня до двери, и на крыльце я столкнулся с нашей районной фельдшерицей.

    — Добрый день, — сказал я. — Вы к мистеру Фосетту? Так жаль, что он болен.

    Она кивнула:

    — Бедный старичок. Это так тяжело!

    — О чем вы? Или у него что-то серьезное?

    — К сожалению. — Губы у нее сжались, и она отвела глаза. — Он умирает. Рак. И угасает очень быстро.

    — Господи! Бедняга Дик! Всего несколько дней назад приносил своего кота. И ничего не сказал. А он знает?

    — Да, знает. Но в этом он весь, мистер Хэрриот. Держится как может. И ему никак не следовало выходить.

    — А он… он… сильно страдает?

    Она пожала плечами.

    — Боли теперь, конечно, бывают, но мы стараемся их облегчить. Я делаю ему инъекции, и у него есть микстура, чтобы самому принимать, если понадобится. Руки у него так трясутся, что налить ее в ложку он не в состоянии. Конечно, миссис Дагган помогла бы, но он такой независимый! — Она улыбнулась. — Наливает микстуру в блюдечко и черпает ложкой оттуда.

    — В блюдечко… — В тумане вдруг забрезжил луч света. — Но что за микстура?

    — А! Героин с петиденом. Доктор Аллинсон всегда прописывает.

    Я схватил ее за руку.

    — На минутку вернусь с вами.

    Старик посмотрел на меня с удивлением.

    — Что случилось, мистер Хэрриот? Забыли что-нибудь?

    — Нет. Дик. Просто хочу задать вопрос. Вкус у вашей микстуры приятный?

    — Да, сладенькая такая. Глотается легко.

    — И вы наливаете ее в блюдечко?

    — Верно. Руки меня не слушаются.

    — А когда принимаете ее на ночь, в блюдечке что-нибудь остается?

    — Остается. А что?

    — Так вы же ставите блюдечко у кровати, верно? А Игрун спит возле вас…

    Старик уставился на меня.

    — Так, по-вашему, малыш его вылизывает?

    — На что угодно спорю: вылизывает!

    Дик откинул голову и расхохотался. Смеялся он долго и весело.

    — А потом спит как убитый! Оно и понятно: я тоже носом клюю!

    Я смеялся вместе с ним.

    — Теперь все понятно, Дик. Как примете микстуру, блюдечко убирайте в тумбочку, хорошо?

    — Само собой, мистер Хэрриот. А Игрун больше так валяться не будет?

    — Никогда!

    — Это вот хорошо! — Он сел на постели, взял Игруна и нежно прижался к нему лицом. Потом радостно вздохнул и посмотрел на меня.

    — Значит, мистер Хэрриот, теперь и беспокоиться нечего.

    На крыльце, второй раз прощаясь с миссис Дагган, я оглянулся на дверь.

    — «Теперь и беспокоиться не о чем!» А? Какой молодец!

    Это верно. И ведь чистую правду сказал: о себе он не беспокоится.

    В следующий раз я увидел Дика через две недели, когда навещал приятеля в дарроубийской больничке. Старик лежал на кровати в углу палаты.

    Я подошел и присел на край его постели. Его изможденное лицо дышало безмятежностью.

    — Здравствуйте, Дик, — сказал я.

    Старичок сонно поглядел на меня и прошептал:

    — А, мистер Хэрриот! — Он закрыл глаза, но через несколько секунд открыл их и чуть улыбнулся. — Я рад, что мы разобрались с тем, от чего Игруну бывало плохо.

    — Я тоже рад. Дик.

    — Его миссис Дагган взяла, — добавил он, помолчав.

    — Да, я знаю. Ему там будет хорошо.

    — Верно… — Его голос стал тише. — Только вот иногда думается, был бы он тут со мной… — Костлявые пальцы погладили одеяло, губы снова зашевелились. Я нагнулся пониже, чтобы расслышать. — Игрун… — шептал он, — …Игрун… — Веки старика сомкнулись, и я увидел, что он уснул.

    На следующий день я узнал, что Дик Фосетт умер, и, возможно, я слышал его последние слова. И были они о его коте. Необычно, но так уместно!

    — Игрун… Игрун…


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:55 | Сообщение # 139
    СКОРО НОВЫЙ ГОД!!!)))
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24929
    Статус: Offline
    Олли и Жулька. Величайшая победа

    Шли месяцы, а в моих отношениях с двумя нашими дикими кошками никакого потепления не наступало, и я с нарастающим душевным трепетом следил, как длинная шерсть Олли опять начинает сбиваться в страшные колтуны. К концу года он вновь выглядел более чем непрезентабельно. С каждым днем становилось все яснее, что пора принимать меры. Но удастся ли мне еще раз его провести? Оставалось попробовать.

    Я опять приготовил рыбу с нембуталом, и Хелен поставила миску на стенку, но Олли понюхал, лизнул и ушел. Мы попробовали повторить, и опять Олли исследовал миску с глубоким подозрением, а есть не стал. Явно почувствовал, что что-то назревает.

    Постояв у окна, как обычно, я обернулся к Хелен.

    — Попытаюсь его поймать.

    — Поймать? Сачком?

    — Нет-нет. Он ведь уже не котенок и не подпустит меня к себе.

    — Так как же?

    Я посмотрел на взлохмаченное черное чучело на стенке.

    — Ну а что, если я спрячусь за тобой, когда ты выйдешь их кормить, сцапаю его и засуну в клетку? Потом отвезу в операционную и постригу под общим наркозом?

    — Сцапаешь? Засунешь в клетку? — с сомнением повторила Хелен. — По-моему, у тебя ничего не выйдет.

    — Да, конечно, однако за свою жизнь я хватал не так уж мало кошек и умею быстро двигаться. Мне бы только подойти к нему незаметно. Давай попробуем завтра.

    Моя жена лишь поглядела на меня. Этот план ей как будто доверия не внушал.

    Утром она поставила на стенку миски с восхитительной свежей треской. Их любимое блюдо. К вареной рыбе они были относительно равнодушны, но перед сырой устоять не могли. Открытая клетка была спрятана рядом. Кошки прошествовали по стенке: Жулька — гладенькая, глянцевитая, и Олли — жалкое пугало, взлохмаченный, с колтунами, свисающими с шеи и по бокам. Хелен, как обычно, приласкала обоих, а когда они радостно припали к мискам, вернулась на кухню, где притаился я.

    — Теперь, — сказал я, — снова иди к ним, очень медленно. Олли так увлечен рыбой, что, возможно, не заметит меня.

    Хелен промолчала, а я плотно прижался к ее спине.

    — Двинулись! — Я подтолкнул левой ногой ее ногу, и мы медленно вышли за дверь, шагая в едином ритме.

    — Это же нелепо! — простонала Хелен. — Какой-то комический эстрадный номер!

    — Ш-ш-ш! — прошипел я, уткнувшись носом ей в затылок. — Не останавливайся.

    Когда мы добрались до стенки, Хелен протянула руку и погладила Олли по голове, но он так был увлечен треской, что и не посмотрел на нее. Вот он — на уровне моей груди в каком-то шаге от меня. Лучшего шанса представиться не могло. Молниеносно просунув руку из-за Хелен, я схватил его за шкирку, удержал свивающийся клубок черных ног и водворил в клетку. Захлопывая крышку, я успел заметить, что из-под нее высовывается отчаянно когтящая лапа, столкнул ее и вдвинул в петлю стальной прут. Путь к спасению был отрезан.

    Я поставил клетку на стенку и даже вздрогнул, встретив сквозь прутья его укоризненный взгляд. «Нет, неужели опять! — говорил он. — Значит, твоим низким предательствам нет конца!»

    На душе стало скверно. Злополучный кот, ошеломленный моим нападением, даже не пытался царапаться или кусаться. Как и в тех двух случаях, он просто стремился убежать. И у меня не было права обижаться на его низкое мнение обо мне.

    Но зато, сказал я себе, он снова станет красавцем.

    — Сам себя не узнаешь, старина, — сообщил я перепуганному коту за решеткой, прильнувшему к полу клетки на сиденье машины рядом со мной. — На этот раз я приведу тебя в полный порядок. Будешь и выглядеть, и чувствовать себя великолепно.

    Зигфрид предложил помочь мне, и бедный дрожащий Олли, когда мы водрузили его на стол, покорно подчинился и тому, что его держат, и внутривенной инъекции наркотика. Когда он мирно уснул, я со свирепой яростью принялся за свалявшуюся шерсть: выстригал, подравнивал, а потом прошелся по нему электрической машинкой и долго расчесывал, пока не убрал последний крохотный колтун. В первый раз я только привел его в более или менее божеский вид, но это была истинно художественная стрижка. Кончив, я с торжеством поднял его, и Зигфрид расхохотался.

    — Готовый победитель любой кошачьей выставки, — сказал он.

    Я вспомнил его слова, когда на следующее утро кошки прошли по стенке к мискам. Жулька всегда была красавицей, но и она тушевалась рядом с братом, чей глянцевый расчесанный мех сиял в солнечных лучах.

    Хелен пришла в восторг и все время его поглаживала, точно не могла поверить такому преображению. Я, естественно, прятался у кухонного окна, украдкой поглядывая на дело своих рук. И прятаться от Олли мне предстояло еще долго.
    * * *

    Вскоре стало ясно, что мои акции упали совсем низко: стоило мне просто показаться в дверях, как Олли удирал в луга. Такое положение вещей начало меня угнетать.

    — Хелен, — сказал я однажды утром, — мои отношения с Олли действуют мне на нервы. Но не представляю, что я мог бы сделать.

    — Знаешь, Джим, — ответила она. — Тебе просто надо узнать его поближе, и чтобы он тебя узнал.

    Я бросил на нее мрачный взгляд.

    — Боюсь, если ты спросишь у него, он тебе ответит, что знает меня ближе некуда.

    — Да-да. Но вспомни: ведь все эти годы кошки почти тебя не видели, кроме экстренных случаев. А я кормила их, разговаривала с ними, гладила каждый день. Они меня знают и доверяют мне.

    — Ты права, но у меня просто нет времени.

    — Верно. Ты всегда куда-то мчишься. Не успеешь вернуться домой и снова уезжаешь.

    Я кивнул и задумался. Она была абсолютно права. Я привязался к нашим диким кошкам, любовался, когда они сбегали со склона на стенку к мискам, или играли в высокой луговой траве, или позволяли Хелен гладить себя, но все эти годы я оставался для них почти незнакомым человеком. И с горечью подумал о том, как стремительно пролетело время.

    — Уже поздно, наверное. Но мог бы я, по-твоему, что-то изменить?

    — Да, — ответила Хелен. — Начни их кормить. Выкрой для этого время. Нет, конечно, каждый день у тебя не получится, но при любой возможности ставь им миски.

    — Значит, ты считаешь, что их привязанность чисто желудочная?

    — Вовсе нет! Ты же видел, что они не притрагиваются к еде, пока я их не приласкаю как следует. Они ищут внимания и дружбы.

    — Только не моих. Они видеть меня не могут.

    — Просто прояви настойчивость. Мне понадобилось много времени, чтобы завоевать их доверие. И особенно Жульки. Она ведь очень робкая. Даже теперь, стоит мне сделать резкое движение, как она убегает. Вопреки всему я считаю, что твоя надежда — Олли. Он ведь необыкновенно дружелюбный.

    — Договорились, — сказал я. — Давай миски. Приступим сейчас же.

    Так началась одна из моих маленьких эпопей. При всякой возможности звал их завтракать я, и ставил миски на стенку, и стоял там в ожидании. Сначала — в тщетном. Я видел, как они следят за мной из сарая — черно-белая и золотисто-белая мордочки выглядывали из соломы, — но спуститься они рисковали, только когда я возвращался в дом. Мои нерегулярные рабочие часы мешали соблюдать новый распорядок, и порой, когда меня вызывали рано поутру, кошки не получали свой завтрак вовремя. Но именно когда их завтрак опоздал на час и голод взял верх над страхом, они осторожно спустились, а я застыл у стенки в каменной неподвижности. Они быстро глотали, нервно на меня поглядывая, и сразу убежали. А я удовлетворенно улыбнулся. Первый шаг был сделан!

    Затем наступил длительный период, когда я просто стоял там, пока они ели, и постепенно превратился в неотъемлемую часть пейзажа. Затем я попробовал осторожненько протянуть руку. Вначале они от нее пятились, но шли дни, и я замечал, что моя рука перестает быть угрозой. Во мне вспыхнула надежда. Как и предсказывала Хелен, Жулька шарахалась от меня при малейшем движении, но Олли, отступив, мало-помалу начал поглядывать на меня оценивающе, словно готов был изменить свое мнение обо мне и забыть прошлое. С бесконечным терпением изо дня в день я все ближе протягивал к нему руку, и наступил знаменательный миг, когда он не попятился и позволил коснуться указательным пальцем его щеки. Я осторожно погладил шерсть, а Олли ответил бесспорно дружеским взглядом, прежде чем отойти.

    — Хелен! — Я оглянулся на кухонное окно. — Ура! Наконец-то мы станем друзьями. Теперь только вопрос времени, и он позволит мне ласкать его, как ласкаешь ты.

    Меня переполняли иррациональная радость и ощущение победы, казалось бы, странная реакция со стороны человека, который каждый день имеет дело с животными, но я предвкушал годы дружбы именно с этим котом.

    И обманулся в своих ожиданиях. В ту минуту я не мог знать, что через двое суток Олли не станет.

    На следующее утро Хелен позвала меня снаружи, в ее голосе звучало отчаяние:

    — Джим, Джим! Скорее! Что-то с Олли!

    Я бросился к ней. Она стояла на склоне возле сарая. Рядом была Жулька, но Олли казался просто темным пятном в траве.

    Я нагнулся, и Хелен вцепилась мне в плечо.

    — Что с ним?

    Он лежал неподвижно, ноги торчали палками, спина изогнулась в смертной судороге, глаза остекленели.

    — Боюсь… Боюсь, он мертв. Похоже на отравление стрихнином…

    И тут Олли шевельнулся.

    — Погоди! — воскликнул я. — Он еще жив, но едва-едва.

    Я заметил, что судорога ослабла, и сумел согнуть ему ноги и поднять его, а она не повторилась.

    — Нет, это не стрихнин. Похоже, что-то другое. Мозговое. Возможно, кровоизлияние.

    У меня пересохло в горле. Я унес его в дом. Он лежал неподвижно, дыша еле заметно.

    — Ты можешь помочь? — спросила Хелен сквозь слезы.

    — Сейчас же отвезу его в операционную. Мы сделаем все, что в наших силах. — Я поцеловал ее в щеку и побежал к машине.

    Мы с Зигфридом дали ему снотворное, потому что он начал делать лапами педалирующие движения, сделали инъекцию стероидных препаратов и антибиотиков, а потом положили под капельницу. Я смотрел, как он лежит в большой реанимационной клетке и слабо перебирает лапами.

    — И больше мы ничего сделать не можем?

    Зигфрид покачал головой. Он согласился с моим диагнозом: инсульт, церебральное кровоизлияние — называйте, как хотите, но безусловно поражение мозга. Я видел, что мой партнер ощущает такую же беспомощность, как и я.

    Весь день мы занимались Олли, и днем было почудилось некоторое улучшение, но к вечеру он снова впал в кому и ночью умер.

    Я привез его домой и, вынимая из машины, почувствовал под руками пушистую шерсть без единого колтуна. Теперь, когда его жизнь оборвалась, это казалось насмешкой. Я похоронил его за сараем в нескольких шагах от соломенной подстилки, на которой он спал столько лет.

    Ветеринары, когда теряют любимую кошку или собаку, ничем не отличаются от остальных людей, и мы с Хелен очень горевали. Время, конечно, должно было притупить нашу боль, но у нас было одно болезненное напоминание — Жулька. Что делать с ней?

    Они с Олли образовывали единое целое в нашей жизни, и мы не воспринимали их по отдельности. Было ясно, что без Олли мир Жульки рухнул. Несколько дней она ничего не ела. Мы звали ее, но она отходила от сарая на несколько шагов, недоуменно озиралась и возвращалась на солому. Ведь за все эти годы она ни разу не сбежала вниз одна, и душа надрывалась видеть, с какой растерянностью она озирается по сторонам, ища своего верного спутника.

    Хелен несколько дней кормила ее в сарае, но потом сумела заманить на стенку, однако Жулька не начинала есть, не взглянув вокруг в ожидании, что Олли все-таки придет позавтракать вместе с ней.

    — Ей так одиноко! — сказала Хелен. — Надо будет уделять ей больше времени. Я буду дольше гладить ее и разговаривать с ней. Ах, если бы нам удалось взять ее к нам в дом! Это все решило бы, но я знаю, что надежды нет никакой.

    Я поглядел на кошечку, чувствуя, что никогда не привыкну видеть ее на стенке одну, но представить себе, что Жулька сидит у камина или на коленях у Хелен, я тоже не мог.

    — Да, ты права, но, может быть, мне что-нибудь удастся сделать. Я только-только сумел подружиться с Олли, ну а теперь попробую поладить с Жулькой.

    Я знал, что берусь за непосильную задачу — черепаховая кошечка всегда робела больше брата, — но продолжал упрямо добиваться своей цели. Когда она ела и при всяком другом удобном случае, я выходил из задней двери, ласково что-то приговаривал, подманивал ее рукой. В течение долгого времени она, хотя и принимала от меня корм, к себе все равно не подпускала. И все же настал день, когда тоска настолько ее одолела, что она, возможно, почувствовала, что я все же лучше, чем ничего, и не попятилась, а, как прежде Олли, позволила прикоснуться пальцем к ее мордочке.

    После этого наши отношения начали налаживаться медленно, но верно. От недели к неделе я уже не просто касался мордочки, но и начал ее поглаживать, а потом и слегка почесывать за ушами, и настало время, когда мне было дозволено гладить ее по всему телу и щекотать основание хвоста. А уж тогда Жулька начала допускать фамильярности, о которых прежде и мечтать не приходилось, и вот уже она приступала к еде, только несколько раз пройдясь по стенке, радостно выгибая спину под моей ладонью и задевая боком мое плечо. И еще ей полюбилось прижимать нос к моему носу и стоять так несколько секунд, глядя мне прямо в глаза.

    Несколько месяцев спустя как-то утром, когда Жулька вот так уперлась в мой нос и воззрилась в мои глаза, точно считала меня чем-то даже очень приятным и никак не могла насытиться, позади меня послышалось какое-то движение.

    — Я просто наблюдаю за работой дипломированного ветеринара, — негромко сказала Хелен.

    — И удивительно радостной работой, — отозвался я, не шелохнувшись и продолжая глядеть в глубину дружелюбных зеленых глаз на расстоянии двух-трех дюймов от моих. — С твоего разрешения, я считаю, что это — одна из величайших моих побед.


     
    СеленаДата: Воскресенье, 31.08.2014, 05:56 | Сообщение # 140
    СКОРО НОВЫЙ ГОД!!!)))
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24929
    Статус: Offline
    Буян. Рождественский котенок

    Стоит мне подумать о Рождестве, как в памяти всплывает одна беспризорная кошечка.

    В первый раз я увидел ее однажды осенью, когда приехал посмотреть какую-то из собак миссис Эйнсворт и с некоторым удивлением заметил на коврике перед камином пушистое черное существо.

    — А я и не знал, что у вас есть кошка, — сказал я.

    Миссис Эйнсворт улыбнулась:

    — Она вовсе не наша. Это Дебби.

    — Дебби?

    — Да. То есть это мы так ее называем. Она бездомная. Приходит к нам раза два-три в неделю, и мы ее подкармливаем. Не знаю, где она живет, но, по-моему, на одной из ферм дальше по шоссе.

    — А вам не кажется, что она хотела бы у вас остаться?

    — Нет, — миссис Эйнсворт покачала головой, — это очень деликатное создание. Она тихонько входит, съедает, что ей дают, и тут же исчезает. В ней есть что-то трогательное, но держится она крайне независимо.

    Я снова взглянул на кошку.

    — Но ведь сегодня она пришла не только чтобы поесть?

    — Вы правы. Как ни странно, она время от времени проскальзывает в гостиную и несколько минут сидит перед огнем. Так, словно устраивает себе праздник.

    — Да… понимаю…

    Несомненно, в позе Дебби было что-то необычное. Она сидела совершенно прямо на мягком коврике перед камином, в котором рдели и полыхали угли. Но она не свернулась клубком, не умывалась — вообще, не делала ничего такого, что делают в подобном случае все кошки, — а лишь спокойно смотрела перед собой. И вдруг тусклый мех, тощие бока подсказали мне объяснение. Это было особое событие в ее жизни, редкое и чудесное: она наслаждалась уютом и теплом, которых обычно была лишена.

    Пока я смотрел на нее, она встала и бесшумно выскользнула из комнаты.

    — Вот так всегда, — миссис Эйнсворт засмеялась. — Дебби никогда не сидит тут больше, чем минут десять, а потом исчезает.

    Миссис Эйнсворт — полная симпатичная женщина средних лет — была таким клиентом, о каких мечтают ветеринары: состоятельная заботливая владелица трех избалованных бассетов. Достаточно было, чтобы привычно меланхолический вид одной из собак стал чуть более скорбным, и меня тут же вызывали. Сегодня какая-то из них раза два почесала лапой за ухом, и ее хозяйка в панике бросилась к телефону.

    Таким образом, мои визиты к миссис Эйнсворт были частыми, но не обременительными, и мне представлялось много возможностей наблюдать за странной кошечкой. Однажды я увидел, как она изящно лакала из блюдечка, стоявшего у кухонной двери. Пока я разглядывал ее, она повернулась и легкими шагами почти проплыла по коридору в гостиную.

    Три бассета вповалку похрапывали на каминном коврике, но, видимо, они уже давно привыкли к Дебби: два со скучающим видом обнюхали ее, а третий просто сонно покосился в ее сторону и снова уткнул нос в густой ворс.

    Дебби села между ними в своей обычной позе и сосредоточенно уставилась на полыхающие угли. На этот раз я попытался подружиться с ней и, осторожно подойдя, протянул руку, но она уклонилась. Однако я продолжал терпеливо и ласково разговаривать с ней, и в конце концов она позволила мне тихонько почесать ее пальцем под подбородком. В какой-то момент она даже наклонила голову и потерлась о мою руку, но тут же ушла. Выскользнув за дверь, она молнией метнулась вдоль шоссе, юркнула в пролом в изгороди, раза два мелькнула среди гнущейся под дождем травы и исчезла из виду.

    — Интересно, куда она ходит? — пробормотал я.

    — Вот этого-то нам так и не удалось узнать, — сказала миссис Эйнсворт, незаметно подойдя ко мне.

    Миновало, должно быть, три месяца, и меня даже стала несколько тревожить столь долгая бессимптомность бассетов, когда миссис Эйнсворт вдруг мне позвонила.

    Было рождественское утро, и она говорила со мной извиняющимся тоном:

    — Мистер Хэрриот, пожалуйста, простите, что я беспокою вас в такой день. Ведь в праздники всем хочется отдохнуть.

    Но даже вежливость не могла скрыть тревоги, которая чувствовалась в ее голосе.

    — Ну что вы, — сказал я. — Которая на сей раз?

    — Нет-нет, это не собаки… а Дебби.

    — Дебби? Она сейчас у вас?

    — Да, но с ней что-то очень неладно. Пожалуйста, приезжайте сразу же.

    Пересекая рыночную площадь, я подумал, что рождественский Дарроуби словно сошел со страниц Диккенса. Снег толстым ковром укрыл булыжник опустевшей площади, фестонами свешивается с крыш поднимающихся друг над другом домов, лавки закрыты, а в окнах цветные огоньки елок манят теплом и уютом.

    Дом миссис Эйнсворт был щедро украшен серебряной мишурой и остролистом; на серванте выстроились ряды бутылок, а из кухни веяло ароматом индейки, начиненной шалфеем и луком. Но в глазах хозяйки, пока мы шли по коридору, я заметил жалость и грусть.

    В гостиной я действительно увидел Дебби, но на этот раз все было иначе. Она не сидела перед камином, а неподвижно лежала на боку, и к ней прижимался крохотный совершенно черный котенок.

    Я с недоумением посмотрел на нее:

    — Что случилось?

    — Просто трудно поверить, — ответила миссис Эйнсворт. — Она не появлялась у нас уже несколько недель, а часа два назад вдруг вошла на кухню с котенком в зубах. Она еле держалась на ногах, но донесла его до гостиной и положила на коврик. Сначала мне это даже показалось забавным. Но она села перед камином и против обыкновения просидела так целый час, а потом легла и больше не шевелилась.

    Я опустился на колени и провел ладонью по шее и ребрам кошки. Она стала еще более тощей, в шерсти запеклась грязь. Она даже не попыталась отдернуть голову, когда я осторожно открыл ей рот. Язык и слизистая были ненормально бледными, губы — холодными как лед, а когда я оттянул веко и увидел совершенно белую конъюнктиву, у меня в ушах словно раздался похоронный звон.

    Я ощупал ее живот, заранее зная результат, и поэтому, когда мои пальцы сомкнулись вокруг дольчатого затвердения глубоко внутри брюшной полости, я ощутил не удивление, а лишь грустное сострадание. Обширная лимфосаркома. Смертельная и неизлечимая. Я приложил стетоскоп к сердцу и некоторое время слушал слабеющие частые удары. Потом выпрямился и сел на коврик, рассеянно глядя в камин и ощущая на своем лице тепло огня.

    Голос миссис Эйнсворт донесся словно откуда-то издалека:

    — Мистер Хэрриот, у нее что-нибудь серьезное?

    Ответил я не сразу.

    — Боюсь, что да. У нее злокачественная опухоль. — Я встал. — К сожалению, я ничем не могу ей помочь.

    Она ахнула, прижала руку к губам и с ужасом посмотрела на меня.

    Потом сказала дрогнувшим голосом:

    — Ну так усыпите ее. Нельзя же допустить, чтобы она мучилась.

    — Миссис Эйнсворт, — ответил я, — в этом нет необходимости. Она умирает. И уже ничего не чувствует.

    Мисисс Эйнсворт быстро отвернулась и некоторое время пыталась справиться с собой. Это ей не удалось, и она опустилась на колени рядом с Дебби.

    — Бедняжка! — плача, повторяла она и гладила кошку по голове, а слезы струились по ее щекам и падали на свалявшуюся шерсть. — Что она, должно быть, перенесла! Наверное, я могла бы ей помочь — и не помогла. Несколько секунд я молчал, сочувствуя ее печали, столь не вязавшейся с праздничной обстановкой в доме.

    — Никто не мог бы сделать для нее больше, чем вы. Никто не мог быть добрее.

    — Но я могла бы оставить ее здесь, где ей было бы хорошо. Когда я подумаю, каково ей было там, на холоде, безнадежно больной… И котята… Сколько у нее могло быть котят?

    Я пожал плечами.

    — Вряд ли мы когда-нибудь узнаем. Не исключено, что только этот один. Ведь случается и так. Но она принесла его вам, не правда ли?

    — Да, верно… Она принесла его мне…

    Она разгладила пальцем грязную шерстку, и крошечный ротик раскрылся в беззвучном «мяу».

    — Не правда ли, странно? Она умирала и принесла своего котенка сюда. Как рождественский подарок.

    Наклонившись, я прижал руку к боку Дебби. Сердце не билось.

    Я посмотрел на миссис Эйнсворт.

    — Она умерла.

    Оставалось только поднять тельце, совсем легкое, завернуть его в расстеленную на коврике тряпку и отнести в машину.

    Когда я вернулся, миссис Эйнсворт все еще гладила котенка. Слезы на ее щеках высохли, и, когда она взглянула на меня, ее глаза блестели.

    — У меня еще никогда не было кошки, — сказала она.

    Я улыбнулся:

    — Мне кажется, теперь она у вас есть.

    И в самом, деле, у миссис Эйнсворт появилась кошка. Котенок быстро вырос в холеного красивого кота с неуемным веселым нравом, а потому и получил имя Буян. Он во всем был противоположностью своей робкой маленькой матери. Полная лишений жизнь бродячего кота была не для него — он вышагивал по роскошным коврам Эйнсвортов, как король, а красивый ошейник, который он всегда носил, придавал ему особую внушительность.

    Я с большим интересом наблюдал за его прогрессом, но случай, который особенно врезался мне в память, произошел на рождество, ровно через год после его появления в доме.

    У меня, как обычно, было много вызовов. Я не припомню ни единого рождества без них — ведь животные не считаются с нашими праздниками… Но с годами я перестал раздражаться и философски принял эту необходимость. Как-никак после такой вот прогулки на морозном воздухе по разбросанным на холмах сараям я примусь за свою индейку с куда большим аппетитом, чем миллионы моих сограждан, посапывающих в постелях или дремлющих у каминов. Аппетит подогревали и бесчисленные аперитивы, которыми усердно угощали меня гостеприимные фермеры.

    Я возвращался домой, уже несколько окутанный розовым туманом. Мне пришлось выпить не одну рюмку виски, которое простодушные йоркширцы наливают словно лимонад, а напоследок старая миссис Эрншоу преподнесла мне стаканчик домашнего вина из ревеня, которое прожгло меня до пят. Проезжая мимо дома миссис Эйнсворт, я услышал ее голос:

    — Счастливого рождества, мистер Хэрриот!

    Она провожала гостя и весело помахала мне рукой с крыльца:

    — Зайдите выпейте рюмочку, чтобы согреться.

    В согревающих напитках я не нуждался, но сразу же свернул к тротуару. Как и год назад, дом был полон праздничных приготовлений, а из кухни доносился тот же восхитительный запах шалфея и лука, от которого у меня сразу засосало под ложечкой. Но на этот раз в доме царила не печаль — в нем царил Буян.

    Поставив уши торчком, с бесшабашным блеском в глазах он стремительно наскакивал на каждую собаку по очереди, слегка ударял лапой и молниеносно удирал прочь.

    Миссис Эйнсворт засмеялась:

    — Вы знаете, он их совершенно замучил! Не дает ни минуты покоя!

    Она была права. Для бассетов появление Буяна было чем-то вроде вторжения жизнерадостного чужака в чопорный лондонский клуб. Долгое время их жизнь была чинной и размеренной: неторопливые прогулки с хозяйкой, вкусная обильная еда и тихие часы сладкого сна на ковриках и в креслах. Один безмятежный день сменялся другим… И вдруг появился Буян.

    Я смотрел, как он бочком подбирается к младшей из собак, поддразнивая ее, но когда он принялся боксировать обеими лапами, это оказалось слишком даже для бассета. Пес забыл свое достоинство, и они с котом сплелись, словно два борца.

    — Я сейчас вам кое-что покажу.

    С этими словами миссис Эйнсворт взяла с полки твердый резиновый мячик и вышла в сад. Буян кинулся за ней. Она бросила мяч на газон, и кот помчался за ним по мерзлой траве, а мышцы так и перекатывались под его глянцевой черной шкуркой. Он схватил мяч зубами, притащил назад, положил у ног хозяйки и выжидательно посмотрел на нее. Я ахнул. Кот, носящий поноску!

    Бассеты взирали на все это с презрением. Ни за какие коврижки не снизошли бы они до того, чтобы гоняться за мячом. Но Буян неутомимо притаскивал мяч снова и снова.

    Миссис Эйнсворт обернулась ко мне:

    — Вы когда-нибудь видели подобное?

    — Нет, — ответил я. — Никогда. Это необыкновенный кот.

    Миссис Эйнсворт схватила Буяна на руки, и мы вернулись в дом. Она, смеясь, прижалась к нему лицом, а кот мурлыкал, изгибался и с восторгом терся о ее щеку.

    Он был полон сил и здоровья, и, глядя на него, я вспомнил его мать. Неужели Дебби, чувствуя приближение смерти, собрала последние силы, чтобы отнести своего котенка в единственное известное ей место, где было тепло и уютно, надеясь, что там о нем позаботятся? Кто знает…

    По-видимому, не одному мне пришло в голову такое фантастическое предположение. Миссис Эйнсворт взглянула на меня, и, хотя она улыбалась, в ее глазах мелькнула грусть.

    — Дебби была бы довольна, — сказала она.

    Я кивнул.

    — Конечно. И ведь сейчас как раз год, как она принесла его вам?

    — Да. — Она снова прижалась к Буяну лицом. — Это самый лучший подарок из всех, какие я получала на Рождество.


     
    XELENДата: Среда, 03.09.2014, 18:42 | Сообщение # 141
    Группа: Прижитые-привитые!
    Сообщений: 2282
    Статус: Offline
    Селена, спасибо.Я прочитала на одном дыхании z_01


    Люди заводят собак,а кошки людей.Видно считают их полезными домашними животными.(Джордж Микиш)
     
    АнютаДата: Среда, 03.09.2014, 23:53 | Сообщение # 142
    Без титулов
    Группа: Садовница
    Сообщений: 22193
    Статус: Offline
    Цитата Селена ()
    Джеймс Хэрриот. "Кошачьи истории"

    z_01 z_01 z_01


    Самые лучшие люди те, благодаря которым ты улыбаешься чаще всего. (Стив Джобс)
     
    СеленаДата: Четверг, 04.09.2014, 08:09 | Сообщение # 143
    СКОРО НОВЫЙ ГОД!!!)))
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24929
    Статус: Offline
    XELEN, Анюта, рада, что вам понравилось. e_03

    У него ещё есть подобные мини-рассказики про лечение разных животных, потихоньку выложу. Там побольше будет рассказов. Над некоторыми я рыдала, так грууустно написано.

    Он хорошо пишет, светло так, отдыхаешь душой.


     
    СеленаДата: Четверг, 12.02.2015, 15:03 | Сообщение # 144
    СКОРО НОВЫЙ ГОД!!!)))
    Группа: Садовница
    Сообщений: 24929
    Статус: Offline
    О кошках...



    1. Около 2/3 суток кошки тратят на сон. Так, кот, проживший 9 лет, 6 из них проспал!
    2. Большинство кошек явяляется правшами, а большинство котов – левшами.
    3. Сейчас в мире живет свыше 500 миллионов домашних кошек. Самая «кошачья» страна – это Австралия. Там на 10 человек приходится 9 кошек.
    4. Древнееврейская легенда гласит: на ковчеге у Ноя расплодились мыши и крысы, которые уничтожали пищу. Ной начал молиться Богу, чтобы тот приструнил грызунов. Бог в ответ на молитвы заставил льва чихнуть – и из чиха льва появился кот.
    5. Обычная домашняя кошка способна бегать со скоростью до 50 км/ч, правда, только на короткие дистанции.
    6. Кошка может прыгать на высоту, в 5 раз превышающую ее рост.
    7. Персидская кошка – самая популярная в мире порода. На втором месте идут Мэйн-куны, а на третьем – сиамские кошки.
    8. Хотя в большинстве стран Европы и Северной Америки встреча с черной кошкой считается предвестником неприятностей, англичане и австралийцы верят, что черные пушистики приносят удачу.
    9. Древние египтяне, когда их домашняя кошка умирала, в знак траура сбривали брови. Мертвых кошек бальзамировали и хоронили в семейной гробнице. Чтобы киса в загробном царстве не голодала, рядом с мумией кошки клали несколько мумий мышей.
    10. В настоящее время самой большой кошкой считается амурский тигр. Такая киска может достигать 3,5 м в длину и весить больше 300 кг.
    11. Не все кошки бояться воды. Так, кошка породы «турецкий ван» любит купаться, так как ее шерсть все равно водонепроницаема.
    12. В итальянском оригинале сказки про Золушку, добрая фея, крестная главной героини, была кошкой!
    13. Кошки не могут двигать челюстями из стороны в сторону, поэтому они не могут прожевать слишком большие куски пищи.
    14. Интересно, что кошки мяукают только при общении с людьми. На своих собратьев кошка может шипеть, фыркать или мурлыкать, а вот мяукать не будет практически никогда.
    15. У кошек когти на передних лапах острее, чем на задних. В спокойном состоянии все кошки, кроме гепарда, прячут когти. Гепарды же втягивать когти не умеют.
    16. Кошки могут поворачивать свои уши на 180 градусов, ведь их наружным ухом управляет аж 32 мышцы. Для сравнения: у человека таких мышц всего 6.
    17. В теле человека насчитывается 206 костей, а в теле кошки – 230, поэтому они намного пластичнее, чем мы. Поскольку у кошек нет ключиц, они целиком могут пролазить в отверстия, в которые пролазит их голова.
    18. «Отпечаток носа» у каждой кошки столь же уникален, как отпечатки пальцев у человека.
    19. Сердце у кошек бьется почти в два раза быстрее, чем у людей (110–140 ударов в минуту).
    20. Кошки могут потеть только через подушечки лап – на остальном теле у них нет потовых желез.


     
    Форум » Райская беседка » О тех, кого мы приручили » Котомания или о кошках во всех деталях (котоистории и котособытия)
    Страница 10 из 10«128910
    Поиск:

    Copyright MyCorp © 2017